Под Кожей

Ночью сон пришёл неожиданно. Как будто кто-то выключил её изнутри. Она просто провалилась — без перехода, без ощущения, что закрывает глаза. Мир исчез. Свет — ушёл. Осталась только темнота.

И тишина. Но не обычная, не уютная. А плотная, как под водой. Давящая.

Потом — вспышка.

Она стояла в длинном коридоре. Бесконечном. Слева и справа — зеркала, высокие, в золотых рамах, все одинаковые. Пол был чёрным, глянцевым, как лакированная кожа. Потолок терялся в темноте. Сначала казалось, что света нет вообще, но потом Элиза поняла: освещение исходит из зеркал. Бледное, холодное, как лунный отблеск на снегу.

Она сделала шаг.

Отражения зашевелились.

Не все сразу. Сначала только одно. Слева, на уровне глаз. Женская фигура, точь-в-точь как она — но стояла ближе, чем следовало. В этом и была ошибка. Зеркала не могут так отражать. Они не могут сдвигать перспективу.

Фигура улыбнулась. Голова склонилась — вправо, не влево. Не по-элизиному. А по-своему. Как будто у неё другая анатомия.

— Ты пришла, — сказала она. Голос звучал глухо, как сквозь плотную ткань.

Элиза отступила. Но пол под ногами будто потёк. Шаг не получился — нога увязла в чём-то липком. Тёмном. Как кровь, но с густотой масла.

— Смотри внутрь, — сказала отражённая Элиза. — Только так ты узнаешь, кто ты.

— Я не… я не хочу. Это сон. Это просто сон.

Отражение кивнуло. И шагнуло из зеркала наружу.

Оно сделало это естественно, без треска, без спецэффектов. Просто шагнуло — как в комнату. И теперь стояло в коридоре. Не по ту сторону. По её.

Элиза закричала, но звука не было. В горле — пусто. Грудная клетка — сдавлена.

Фигура подошла ближе. Она не шла — плыла. Как привидение. Или как нечто, что не подчиняется гравитации. Глаза её были точно такие же, как у Элизы. Только… слишком широкие. И абсолютно без страха. Как у охотника, глядящего на дичь.

— Я уже под кожей, — сказала она. — Ты чувствуешь это, да?

Элиза всхлипнула, отступая. Пол засасывал её ноги, а руки — немели. Она хотела проснуться. Закричать. Ударить себя. Но не могла.

— Мы будем меняться, — сказала отражённая. — Потихоньку. Слово за словом. Кость за костью. Ты — наружу. Я — внутрь.

Она протянула руку. Ладонь была бледной. На ней — царапины, точно такие, как у Элизы. Но глубже. Почти до мяса.

— Начнём с имени, — сказала она. — Оно уже звучит во мне. Элиза.

Тон, с которым она это произнесла, был слишком знакомым. Как будто она слушает себя в записи, сделанной в другой жизни.

Элиза отступила ещё, упала спиной на зеркало. Оно прогнулось под её телом, как ртуть. И тут…

вспышка.

Она проснулась с криком. Горло болело, как будто она действительно кричала всю ночь. Тело — в поту, простыня прилипла к коже.

На руке — кровь. Настоящая. Три длинные, ровные царапины, теперь уже до локтя. На подушке — пятно.

Дрожащими руками она включила лампу.

Кровать — в порядке. Окна закрыты. Дверь — на цепочке.

Но зеркало в ванной… оно запотело. Снова. Хотя душ не включался.

На его поверхности — слова. Написаны, будто пальцем:

Я помню. А ты?