Проповедь Безумия

Святой отец Иисус проснулся рано, хотя после вчерашнего сна почти не было. Его глаза открылись тяжело, словно веки отказывались повиноваться. Потолок над кроватью, тёмный и покрытый сетью трещин, был первым, что он увидел. Он долго лежал, прислушиваясь к странной тишине церкви. Здесь даже утро казалось мрачным, как будто сама ночь не спешила уходить.

Иисус медленно сел на кровати, стряхивая остатки сна. Его тело всё ещё болело от вчерашней уборки, а мысли, полные тревоги, не давали покоя. Он поднялся, потирая шею, и направился к умывальнику, стоящему в углу комнаты. Медный кувшин с холодной водой и потрескавшееся зеркало встретили его привычным безмолвием.

Набрав в ладони ледяную воду, он плеснул её себе на лицо, ощущая, как холод освежает и немного проясняет сознание. Затем он потянулся к зубной щётке — простой, грубо сделанной, с щетиной, которая больше напоминала грубую кисть. Паста имела странный мятно-соленый вкус, но он уже привык. Чистка зубов заняла у него немного больше времени, чем обычно — вчерашний ужин всё ещё неприятно напоминал о себе.

Закончив, он переоделся. Мантия, которую он носил, была чистой, хоть и немного потёртой. Повесив свой серебряный крест на шею, Иисус бросил взгляд на маленький деревянный стол, где лежала "Та" книга. Но ничего не сделал, и просто тихо вышел из своей комнаты.

Пройдя лишь несколько шагов после выхода из своей спальни, Иисус внезапно почувствовал, как на него начало давить странное, необъяснимое ощущение. Сначала он подумал, что это просто его воображение, но с каждым мгновением чувство становилось всё сильнее. Казалось, стены вокруг него начали жить своей собственной жизнью, словно были наделены сознанием и следили за каждым его движением.

Он замер, напряжённо вслушиваясь в тишину. Воздух вокруг словно сгустился, стал вязким, обволакивающим. Иисус ощущал, как холодный, липкий страх неизвестного ползёт по его позвоночнику. Его взгляд невольно метнулся к стенам. Они были такими же, как всегда — каменные, гладкие, покрытые лёгкой пылью времени. Но теперь он чувствовал их. Нет, не стены. Кто-то , или что-то скрывалось за ними.

Словно статуя, боясь даже дышать. Его разум судорожно пытался найти объяснение происходящему. Почему это началось именно сейчас? Что изменилось? Последние четыре дня были относительно нормальные, так что изменилось? Или, возможно, это один из эффектов его благословения, но только сейчас появились негативные последствия? Он пытался понять, но ничего в голову не могло прийти.

Но что-то внутри него подсказывало, что дело не во всем этом, а что-то другое, но он ускользало от его взгляда..

"За мной кто-то, или что-то наблюдает?" — мелькнула в голове мысль. Но он продолжал стоять на месте, надеясь, что этот неизвестный наблюдатель, или они уйдут...

Минуты тянулись бесконечно долго. Тишина становилась почти оглушающей, словно весь мир вокруг перестал существовать, оставив его одного под взглядом невидимых наблюдателей. Каждый мускул его тела напрягся, как натянутая струна.

И вдруг он почувствовал что-то новое. Лёгкое головокружение накрыло его, словно невидимая волна пробралась в его сознание. Сначала это было едва заметное ощущение — слабое, почти неуловимое. Но с каждой секундой оно становилось всё сильнее, будто какая-то сила проникала внутрь, захватывая его разум.

Перед глазами всё будто чуть потемнело, как если бы кто-то накрыл их тонкой вуалью. Ощущение времени стало смазанным, и он не мог сказать, сколько уже стоит здесь. Секунды? Минуты? Часы? Он просто чувствовал, как окружающий мир становится всё более далёким, почти нереальным.

Сердце забилось быстрее. Его мысли, обычно чёткие и ясные, стали путаться. Он попытался сосредоточиться, понять, что с ним происходит, но это оказалось невыносимо сложно. Каждый раз, когда он пытался собрать их воедино, они ускользали, будто скользкая рыба, вырывающаяся из рук.

Его тело словно налилось тяжестью, как будто невидимые цепи тянули его вниз. На секунду ему показалось, что ноги не слушаются, а затем он почувствовал слабую дрожь, пробежавшую по всему телу. Казалось, что это не он управляет своим телом, а кто-то другой.

Внутри возникло странное чувство. Оно было похоже на тихий шёпот, доносившийся из самых глубин его сознания. Шёпот был беззвучным, но каким-то образом он мог его слышать. Это не были слова, скорее, их отсутствие — пустота, которая медленно и настойчиво проникала в его разум.

Иисус провёл ладонью по лицу, пытаясь избавиться от нарастающей мутности, но это не помогло. Казалось, эта странная пелена была внутри него, а не снаружи. На какое-то мгновение он ощутил, будто его тело стало чужим, будто он просто наблюдатель, заключённый в этой оболочке.

— Что это? — пробормотал он едва слышно, но его собственный голос прозвучал отдалённо, как будто он доносился не из его горла, а издалека.

Это странное состояние продолжалось, поглощая его всё глубже. Мир вокруг, стены, пол, даже воздух — всё начало терять чёткость, словно он смотрел сквозь мутное стекло. Реальность, которая казалась твёрдой и надёжной, начала расплываться, становясь зыбкой, как зыбучий песок.

И вдруг... позади раздался спокойный голос.

— Святой отец, вы задержались, — это была Араос.

Звук её голоса словно разорвал невидимую пелену, обволакивающую его сознание. В одно мгновение жуткое чувство потери контроля над реальностью исчезло, и Иисус почувствовал, как возвращается контроль над его телом. Он глубоко вдохнул, но не обернулся сразу.

"Спасибо, Араос," — подумал он про себя, всё ещё не в силах сказать это вслух. Боясь, что может произойти непреодолимое происшествие.

Наконец, он развернулся к ней, пытаясь скрыть остатки тревоги за спокойной улыбкой. Его лицо приняло привычное выражение умиротворённого Святого Отца, каким его ожидали видеть окружающие.

— Араос, сегодня много прихожан? — спросил он, стараясь придать своему голосу ровный, уверенный тон.

Она коротко и безэмоционально ответила:

— Много.

Иисус кивнул, сохраняя на лице спокойную, доброжелательную улыбку, которая, как он надеялся, выглядела естественно. Но где-то глубоко внутри него шевельнулось лёгкое, почти незаметное разочарование. Он так надеялся, что сегодняшний день принесёт хотя бы крупицу покоя, но, похоже, его желания снова остались невыполненными. Ведь сегодня важный день для церкви и прихожан.

Пытаясь отогнать эти мысли, он выровнял дыхание и немного сильнее расправил плечи, чтобы сохранить уверенный и расслабленный вид. Он не мог позволить себе выглядеть подавленным — ведь он здесь, в этом новом, странном мире, был символом веры и силы, кем-то, на кого смотрели с надеждой.

За последние четыре дня он начал привыкать к своей роли. Привыкать к тому, что его окружает чуждая, порой даже абсурдная реальность. Стены, которые словно дышали, невидимые наблюдатели, жуткие подарки, такие как его благословение — всё это стало частью его нового мира. Страшной, пугающей частью, но всё же частью, которую нужно было принять, если он собирался выжить.

Иисус поймал себя на мысли, что даже эта ситуация, столь странная и жуткая, теперь казалась ему чем-то вполне обыденным. Четыре дня назад он бы содрогнулся от ужаса, столкнувшись с этим, но сейчас... Сейчас всё стало проще. Он понял, что этот мир не будет милосердным, не будет давать ему ни передышек, ни оправданий. Здесь не было места для слабости, только для выживания.

Эта мысль неожиданно вернула его в привычное состояние. Он ощутил, как напряжение внутри постепенно ослабевает, а сознание снова обретает ясность. Хотя мир вокруг всё ещё был странным и страшным, но он уже знал, что если будет постоянно впадать в состояние ужаса и страха, то очень рано умрёт.

Иисус позволил себе сделать более глубокий вдох, задержал воздух на несколько мгновений и выдохнул, мысленно отметив, что его тело полностью под его контролем. Он вернулся к своим обычным мыслям, которые напоминали о том, что, несмотря на всю безумность происходящего, он должен сохранять стойкость. В конце концов, этот мир принял его как святого отца, и теперь он обязан соответствовать этой роли, как бы тяжело это ни было. Конечно, он принял эту роль чтобы выжить.

Он повернулся и вместе с Араос направился к главному залу.

Когда они отошли достаточно далеко, Иисус неосознанно оглянулся на ту часть коридора, где его настигло это странное ощущение. На первый взгляд всё выглядело привычно. Но он знал: что-то там было. Что-то чуждое. Он отметил для себя, что теперь будет всегда ждать Араос чтобы выйти из спальни.

После того как их шаги стихли, оставив коридор в абсолютной тишине, стены начали медленно изменяться. Каменная поверхность, ещё мгновение назад мёртвая, вдруг словно ожила. На ней стали появляться лица.

Сначала одно. Его контуры были неясны, словно оно возникло из густого тумана. Затем появилось второе, третье, четвёртое. Лица начали заполнять пространство стены, вырастая одно за другим. Их черты были искажёнными, гротескными, словно их вытягивали невидимые руки. Глаза, полные пустоты, смотрели прямо вперёд, не мигая, не выражая ничего человеческого.

Когда стены были заполнены до краёв, лица одновременно разомкнули свои искажённые рты. Казалось, они что-то сказали, но звуки были неразборчивыми, похожими на шёпот, который сразу же утонул в стенах.

*';@;#;'+'@!;'

И вот, так же внезапно, как они появились, лица исчезли, оставив стены вновь гладкими и неподвижными. Казалось, ничего не произошло. Но коридор теперь дышал чуждой, невидимой жизнью, которая оставалась скрытой для глаз Святого Отца.

Иисус вошёл в главный зал, который встретил его холодным полумраком и удушливым запахом воска и чего-то сладковато-гнилого, едва уловимого, но крайне неприятного. Здесь, в центре огромного, старинного помещения, возвышался тот самый алтарь, от которого он невольно отводил глаза каждый раз, когда оказывался рядом. Нечто в его облике вызывало у него непреодолимое отвращение, словно сама суть этого сооружения была пропитана чем-то отвратительным, глубоко неправильным.

Алтарь, массивный, будто вырезанный из цельного чёрного камня, с отполированной, почти зеркальной поверхностью, отражал дрожащий свет свечей. Его основание украшали резные символы, которые, казалось, двигались, когда на них падала тень. А над алтарём висело распятие — но это не был привычный образ распятого Спасителя, который Иисус знал из своего мира. Нет. На этом распятии был кто-то иной.

Фигура на кресте выглядела жутко. Измождённое тело, иссохшее до состояния мумии, будто вытянутое из самых глубин отчаяния. Глаза, хотя и закрытые, казались подёрнутыми странной мутью, а рот застыл в выражении вечной муки, словно человек кричал перед самой смертью. Вместо традиционных гвоздей, руки и ноги этого существа удерживали странные металлические шипы, похожие на корни, которые будто врастают в саму плоть. Кровь, потемневшая от времени, тонкими ручейками стекала по распятию, оставляя после себя странный тёмный осадок.

Иисус почувствовал, как его желудок сжимается от одного взгляда на это зрелище. Он отвёл глаза, глубоко вздохнул, чтобы вернуть себе хоть каплю спокойствия, и быстро направился в сторону пюпитра, где лежала книга «Закон Божьего слова». Сегодня ему предстояло зачитывать первую главу, и он знал, что многие горожане пришли именно для этого.

Пока Иисус готовился, Араос подошла к массивным дверям церкви и открыла их, впускала первых прихожан. Но поток людей оказался неожиданно большим. Горожане, одетые в простые, выцветшие одежды, начали собираться в зале, сдержанно переговариваясь и с интересом поглядывая на алтарь. Они знали, что сегодня, на четвёртый день пребывания нового святого отца, им будет зачитана первая глава из великой книги. По законам церкви со слов святого отца, это важная традиция, что именно на четвёртый день позволялось раскрывать первую главу тайной Библии «Закона Божьего слова». Это казалось странным, но никто не задавал вопросов — так было написано, а потому так и должно быть.

Иисус наконец-то смог открыть книгу, ощутив её вес и необычное тепло, будто страницы впитывали его прикосновения. Слова на первых страницах были выжжены, а не написаны чернилами, и от них исходило едва уловимое свечение. Пробежав глазами по тексту, он снова почувствовал неприятный холодок по спине. Что бы он ни читал в этой книге, каждое слово казалось одновременно знакомым и чуждым, как будто это был текст из его мира, но сильно искажённый.

Бегло пробежав глазами по первой главе, Иисус, наконец, выработал стратегию, как именно он будет действовать. Всё должно выглядеть безупречно: святой отец, полный благости и мудрости, наставляющий своих «детей» на путь истины. Он тепло улыбнулся, собрав всю силу своей воли, чтобы скрыть глубинное отвращение, разъедающее его изнутри. Улыбка вышла почти естественной, даже если на самом деле он чувствовал себя словно актер в спектакле.

Переведя взгляд на прихожан, он замер на долю секунды. Перед ним расстилалась сцена из самого кошмарного сна, маскарад ужасов, идеально подходящий для этой жуткой церкви. Эти существа, которые гордо называли себя людьми, вряд ли могли считаться таковыми по меркам его прошлого мира.

Зал был переполнен. Здесь были и низкие, горбатые фигуры, почти скрытые под тёмными плащами, и огромные, громоздкие существа, чьи тела будто бы состояли из сплошных опухолей и язв. Среди них мелькали и худощавые, похожие на скелеты создания, кожа которых висела клочьями, обнажая кости. Их глаза — пустые, мутные или налитые кровью — смотрели на него с выражением ожидания, почти благоговения.

Запах в зале был невыносимым. Смесь гнили, плесени, разлагающейся плоти и влажной земли заполнила воздух, заставляя Иисуса удерживать дыхание, чтобы не выдать своего отвращения. Многие из этих существ явно были мертвы или, по крайней мере, наполовину. Разложение, уже начавшееся на их телах, оставляло пятна на деревянных скамьях и полу. Некоторые из них не могли даже сидеть, лежа прямо на полу или опираясь на стены, лишённые конечностей или скрученные болезнью до полной обездвиженности.

Иисус мельком взглянул на двери церкви. Даже снаружи виднелись фигуры — те, кто не поместился в зал, всё равно пришли. Кто-то стоял на костылях из человеческих костей, едва удерживая равновесие, кто-то лежал, беспомощно вытянув изувеченные гнилые тела. Один из них, судя по всему, был лишён ног и медленно подтягивал себя к церкви руками, оставляя за собой влажный след чего-то сероватого на каменных ступенях.

«Как их вообще столько здесь оказалось?» — промелькнула у него мысль. Эта деревня казалась небольшой, но, глядя на заполненный зал, Иисус понял, что ошибался. Стены церкви, казалось, вот-вот начнут трещать под давлением толпы, которая продолжала прибывать.

"Просто маскарад ужасов, идеально подходящий для этого места" — мысленно сказал он про себя, усмехнувшись своей грешной мысли. Конечно, тоже мысленно.

Но грех или нет, правда была перед его глазами: эти существа, уродливые и страшные, были его паствой. И теперь ему предстояло говорить с ними, внушать им веру, убеждать их следовать за собой..

Иисус внимательно оглядывал зал, стараясь отыскать среди этой толпы знакомые лица. Его взгляд выискивал тех, с кем он за последние дни успел наладить хоть какое-то подобие контакта: Клеону, существо с разрезом вместо лица, и того странного существа с отрезанной козлиной головой, которое казалось одновременно наивным и безумным. Но в этом море ужаса, где тела смешивались в одну отвратительную массу, разглядеть кого-то конкретного оказалось невозможно.

Его взгляд задерживался то на одной фигуре, то на другой, но каждая попытка заканчивалась разочарованием. Он ощутил лёгкую досаду и закрыл глаза всего на мгновение, чтобы успокоить свой разум. Когда он снова их открыл, выражение его лица изменилось. Исчезла доля страха и отвращения, уступив место спокойствию и уверенности, которые он старательно изобразил. В этот момент он больше не был самим собой — он стал истинным «святым отцом».

Подняв правую руку, Иисус жестом призвал зал к тишине. В считаные секунды шум стих, и над собравшимися воцарилась почти пугающая тишина. Все взгляды были прикованы к нему. Каждая пара глаз, будь то мутные, кроваво-красные или вовсе пустые глазницы, смотрели на него с благоговением и ожиданием.

Иисус левой рукой поднял тяжёлую книгу с чёрным тиснением — «Закон Божьего слова». Вес её ощущался не только физически, но и морально, словно она была наполнена чем-то большим, чем просто текст. Раскрыв книгу на первой странице, он начал читать с глубоким, звучным голосом, который эхом разносился по залу:

— Однажды этот грешный мир познал всю боль падших неизвестных… — его голос звучал проникновенно, каждое слово словно бы ложилось тяжёлым грузом на сердца слушателей. — Тех, кто грозился уничтожить всех и вся, даже если в этом процессе погибли бы сами. Их битва длилась нескончаемые века, сметая всё на своём пути. Они не знали пощады. Их ярость была абсолютной, их ненависть — безграничной. Они уничтожали врагов, союзников, даже самих себя, лишь бы продолжать своё разрушительное существование.

Он сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией своих прихожан. Существа в зале, уродливые и странные, сидели неподвижно, поглощая радостно каждое слово.

— И тогда явилось Великое Неизвестное. Оно, словно черный свет среди светлой тьмы, решилось прекратить эту нескончаемую бойню. Оно взяло на себя все грехи падших и тех, кто противостоял им, чтобы дать им шанс на спасение. В его жертве заключалась надежда на искупление, на новый мир. Но те, ради кого оно пожертвовало собой, не поняли этого.

Его голос чуть понизился, стал мрачнее. В зале казалось, даже воздух стал тяжелее. Ведь эта часть библии не понравилась прихожанам.

— Они увидели, что жертва была напрасной. Их безумие лишь усилилось. Те, кто когда-то сражались друг с другом, теперь объединились в безумной ярости, уничтожая всё на своём пути. Даже Великое Неизвестное оказалось бессильно перед их объединенной ненавистью. Оно не умерло, но видело, как его попытка спасти грешный мир лишь усугубила хаос.

Иисус сделал глубокий вдох, будто самому было тяжело читать эти строки. Он посмотрел на своих слушателей: они, казалось, были заворожены этой частью, когда Великое Неизвестное не смогла спасти, а сделало только хуже. Их отвратительные лица и изуродованные тела замерли, как будто каждая фраза открывала перед ними нечто важное, давно забытое.

— Но оно не сдалось. Когда весь мир пал в бездну разрушения и казалось, что надежды нет, Великое Неизвестное нашло решение. Это решение было страшным, его цена была невыносимо высокой, даже для него. Но оно приняло её. Оно попыталось искупить эту цену вместе с их грехами, объединяя со своими собственными, и теми, что стали причиной всего большего хаоса.

Он перелистнул страницу, и последние слова главы вышли из его уст, как шёпот, полный таинственного трепета:

— И хотя оно искупило свои грехи, его самого настигло безумие. Оно было уничтожено новыми неизвестными, которые встали во главе нового начала. Так завершилась история Великого Неизвестного, падших неизвестных, и "Тех" а мир вступил в эпоху Возвышения Светлых Неизвестных.

Когда последние слова главы сорвались с его губ, зал погрузился в напряжённую тишину, словно сам воздух затаил дыхание. Но внезапно, словно охваченный незримым пламенем, Иисус поднял книгу над головой, и его голос, громкий, резкий, словно удар грома, разнёсся по огромному залу:

— И, хотя наши враги — светлые неизвестные — стали во главе, наши падшие неизвестные всё ещё остаются! Они ждут, затаившись в тенях, чтобы однажды подняться и дать бой новому безумию!

Он сделал паузу, его лицо исказила не то благоговейная улыбка, не то безумная гримаса. Затем, наклонив голову, он поднял взгляд к куполу, словно обращаясь не к толпе, а к самому небу:

— Во славу конца всего сущего! Во славу безумию! Во славу нашего Господа! Ибо така наша священная миссия!

Его голос прозвучал, как удар колокола, глубокий и проникающий в самую душу. Этот крик прорезал напряжённую тишину, обрушившись на прихожан, будто великая сила.

Толпа уродов в один миг ожила. Сначала медленно, затем всё громче и яростнее раздался их хоровой вопль, жуткий и неестественный. Казалось, каждый выкрикивал эти слова не своим голосом, а чем-то чуждым, из глубины своей изувеченной души:

— Слава концу всего сущего! Слава безумию! Слава Господу!

Звуки этих криков отразились от стен, смешавшись в какофонию, что гудела в ушах и словно проникала прямо в разум. Лица прихожан исказились в фанатическом экстазе. Некоторые падали на колени, вытягивая подобие рук к Иисусу, как к спасителю. Другие же начинали биться в судорогах, выкрикивая слова снова и снова, пока их голоса не превращались в сдавленные хрипы.

Иисус стоял в центре этого хаоса, крепко сжимая книгу, словно она была единственной вещью, соединяющей его с реальностью. Его взгляд блуждал по толпе, выхватывая сцены ужаса и поклонения. Один урод с обугленной кожей, что выглядела как потрескавшийся уголь, встал на изувеченные ноги, протягивая руки к алтарю, словно пытался дотянуться до распятого тела. Рядом с ним существо без ног, с длинными, словно змеиными, руками, поднялось на руках и, шатаясь, поползло к Иисусу, бормоча что-то невнятное.

Крики становились всё громче, заполняя каждый угол зала. Вибрации от звука казались ощутимыми, и Иисусу показалось, что сам храм начинает дышать, словно живое существо. Каменные стены, покрытые трещинами, казались слегка пульсирующими, а кровавые свечи на алтаре горели всё ярче, отбрасывая странные, извивающиеся тени на потолке.

В какой-то момент Иисус почувствовал, как под его ногами начинает дрожать пол. Казалось, будто сама земля под церковью откликается на этот ужасный гимн. Он вдруг осознал, что этот момент — не просто традиция читать на четвертый день, а какой-то зловещей ритуал. Это было нечто большее, словно слова, произнесённые им, и их отклик в толпе пробудили нечто древнее, что давно спало в недрах этого мира.

Толпа не прекращала кричать. Иисус, стараясь сохранять спокойствие, снова поднял руку, жестом призывая к тишине. Сначала никто не обратил внимания. Но через несколько секунд его фигура, его взгляд, полный холодной решимости, начали влиять на фанатичных прихожан. Постепенно крики начали стихать, лишь единичные вопли ещё раздавались в углах зала.

Когда воцарилась тишина, она оказалась более зловещей, чем любой крик. Глаза всех существ в зале смотрели на Иисуса с преданностью, фанатизмом, а у некоторых даже с сумасшедшим обожанием.

Иисус закрыл книгу и опустил руку, его голос прозвучал уже тихо, но от этого не менее властно:

— Мы продолжаем путь. Мы не остановимся. Ибо конец неизбежен. И мы будем его частью.

Эти слова, произнесённые шёпотом, раздались так громко, будто были вписаны в сам воздух этого зала.

Последние строки, казалось, резонировали с самим пространством. Алтарь за спиной Иисуса затрещал, словно древние силы внутри него отозвались на эти слова. В воздухе повисло ощущение чего-то древнего и недосягаемого.

Иисус закрыл книгу, едва заметно дрожащей рукой, но его лицо осталось невозмутимым. Внутри он ощущал что-то странное, что-то чуждое, словно слова, которые он произнёс, принадлежали не просто тексту, а самому этому миру. Его мысли вернулись к последней строке, и холодок пробежал по спине.

Он поднял взгляд на прихожан. Уродцы, казалось, были поглощены услышанным. Их мёртвые глаза загорелись странным огоньком понимания, а те, кто даже не могли говорить, издавали тихие звуки, похожие на стоны безумной радости.

«Что это за Библия?» — подумал Иисус. Ему казалось, что она оживает в его руках резонируя с самим миром...