Посетители

– Да хранит тебя Господь...

Голос святого отца звучал мягко, почти успокаивающе. Он поднял руку, от которой заструилось тёплое, золотистое свечение, медленно заполняя тёмное помещение церкви.

— Спасибо... Спасибо за все ваши добрые деяния, святой отец Иисус! — Существо, похожее на человека, стояло перед ним. Его голос дрожал от искренней благодарности, а глаза, наполненные слезами, блестели в тусклом свете.

Святой отец молча кивнул, даря существу тёплую, почти отеческую улыбку.

Существо поклонилось, прижимая к груди свою козлиную голову — отрезанную, но всё ещё влажную, с каплями крови, сочащейся из шеи, и слезами из глаз.

Скрипучие половицы выдали его шаги, когда оно направилось к массивной деревянной двери. Она с грохотом захлопнулась за ним, оставив святого отца одного в промозглой, мрачной церкви.

Мрак снова поглотил помещение. Лишь слабый шорох свечей наполнял гробовую тишину. Святой отец остался стоять неподвижно, его улыбка медленно угасала, оставляя на лице выражение горькой усталости.

Прошло несколько минут, прежде чем он поднял голову и с трудом вздохнул. Тепло его рук исчезло, уступив место ледяной пустоте. Где-то в углу зашуршали крысы, их тонкие когти царапали каменные плиты пола.

Святой отец посмотрел на распятие, которое висело над алтарём. Его лицо немного исказилось, как будто что-то в этом символе внезапно вызвало в нём отвращение.

Он сел и задумался.

Пока святой отец сидел, погружённый в свои тягостные мысли, массивная дверь церкви с грохотом распахнулась. Ледяной ветер ворвался внутрь, погасив несколько свечей. Отец Иисус вздрогнул и, обернувшись, посмотрел на вход.

То, что предстало перед его глазами, заставило сердце замереть. Он едва не упал со скамьи, не в силах сразу осознать увиденное.

В проходе стояло существо, похожее на человека лишь отдалённо. Две ноги, две руки, изящная фигура — всё это обманывало взгляд, внушая ложное ощущение нормальности. Но его голова... Голова была разделена на две продольные части, словно рот, растянувшийся от подбородка до макушки. Внутри разреза алели бесчисленные ряды тонких, острых зубов, перемешанных с влажной, блестящей плотью. Глаз у существа не было, если не считать тех двух сфер, что скрывались глубоко внутри разреза, обвиваемых длинным, извивающимся языком.

Существо шагнуло вперёд, и свет от редких свечей выхватил детали его облика. Оно было одето в чёрное платье, которое облегало тело, подчёркивая изящную красоту тела. Ткань переливалась на свету, как будто была соткана из чистого мрака. Чёрные волосы спадали шелковыми волнами на плечи, обрамляя бледную, почти мраморную кожу.

Оно двигалось быстро, но грациозно, приближаясь к святому отцу. Каждый шаг сопровождался тихим шуршанием, словно отдалённым шёпотом. Когда оно оказалось совсем близко, из разреза на голове вырвался тёплый, сладковатый запах — смесь цветочного аромата и чего-то гнилого.

— О, святейший из святых! Подари мне свою благодать! — произнесло существо голосом, который одновременно завораживал и вселял тревогу.

Этот голос был столь мягок и мелодичен, что невозможно было понять, принадлежал ли он мужчине или женщине. Он ласкал слух, но оставлял ощущение ледяного укола в душе.

Святой отец невольно отшатнулся от услышанного, но быстро взял себя в руки. Его лицо вновь озарила мягкая, отеческая улыбка, в которой скрывалась едва заметная тревога.

— Моя милая Клеона, — произнёс он спокойно, — я не могу переступить этот порог. Я дал обет своему Господу. Ты должна понять меня...

Существо, казавшееся одновременно очаровательным и пугающим, внимательно слушало его, наклонив голову, как будто пытаясь постичь что-то глубоко человеческое. Несколько секунд в церкви стояла напряжённая тишина, пока она, наконец, не ответила:

— Я знаю, мой дорогой святой отец Иисус... — её голос оставался таким же мелодичным и обманчиво мягким. — Тогда, позволь мне подарить тебе свою благодать!

Эти слова заставили святого отца замереть. Он поперхнулся, как будто не хватило воздуха, и тут же покачал головой, его голос прозвучал тверже, чем раньше:

— Прости, моя дорогая Клеона. И этого я не могу принять.

Существо сделало паузу, словно обдумывая его слова. Затем оно вздохнуло, хотя было совершенно неясно, как именно: носа у него не было. Лишь слабый шорох прошёлся по комнате, будто ветер коснулся сводов церкви.

— Как знаешь, святой отец, — тихо и обижено произнесла она, разворачиваясь к выходу.

Её движения были плавными, почти танцующими. Когда она подошла к двери, то на мгновение замерла, а затем медленно повернула голову... на 180 градусов. Пустой разрез её головы, скрывающий глаза, устремился прямо на святого отца.

Он, словно ничего не произошло, тепло улыбнулся и мягко махнул рукой, как будто провожал старую знакомую.

Клеона медленно закрыла тяжёлую деревянную дверь, оставив за собой лишь едва уловимый аромат её присутствия.

Святой отец глубоко вздохнул, будто пытался утолить волну напряжения, и прикрыл глаза, успокаивая дыхание. Но передышка была недолгой.

Не успел он прийти в себя, как в дверь раздался новый, громкий стук. От неожиданности он чуть не позволил себе выругаться, но вместо этого, сохраняя ту же доброжелательность, произнёс:

— Входите, мой дорогой посетитель.

Его голос звучал тепло, хотя руки, стиснувшие края скамьи, дрожали от едва сдерживаемого беспокойства от следующего посетителя.

Посетитель, услышав разрешение войти, начал медленно открывать дверь. Сквозь образовавшуюся щель в церковь тут же ворвался удушающий запах гнили, перемешанный с чем-то сладковато-кислым. Святому отцу Иисусу стало дурно; глаза защипало, и он непроизвольно прищурился, пытаясь справиться с нахлынувшей тошнотой.

Прошло несколько томительных секунд, прежде чем в проёме появилось оно.

Существо было крохотным, едва доходило до торса взрослого мужчины. Его тело источало липкую, зловонную субстанцию, которая капала на пол с влажным шлепаньем. Каждый его шаг сопровождался отвратительным хлюпаньем, будто оно шагало по вязкому болоту.

Медленно, с трудом волоча свои короткие конечности, существо приблизилось к святому отцу. Когда между ними оставалось меньше метра, оно подняло голову.

Его лицо было сборищем ужасных, несочетаемых черт. На месте глаз бугрились выпуклые, фасеточные органы, словно у мухи. Кожа свисала отвратительным мешком, напоминающим шею индюка, покрытую язвами и трещинами. Рот был вытянутым, с мокрыми губами, как у собаки, а из уголков текла густая слюна. Уши, тонкие и длинные, напоминали кроличьи, но выглядели обожжёнными, с обугленными краями. На шее и щеках разрастались волдыри, из которых медленно вытекала зелёная, вонючая субстанция, источавшая ядовитые пары.

Существо несколько раз чихнуло, разбрасывая вокруг себя мелкие капли жидкости, и затем, улыбнувшись, произнесло сиплым, но каким-то жизнерадостным голосом:

— Святой отец Иисус, я пришёл на недельный грешный разговор.

Святой отец Иисус, несмотря на ужасное зрелище, как всегда, тепло улыбнулся, подавив в себе отвращение и неприязнь. Он кивнул, указав рукой на небольшую исповедальную кабинку в углу церкви.

— Конечно, дитя моё. Прошу, садись.

Существо медленно двинулось к кабинке, оставляя за собой липкий, зловонный след. Оно уселось внутри, а святой отец вошёл в соседнюю кабину, закрывая за собой дверь.

Когда всё наконец утихло, существо начало говорить. Его рассказ был долгим.

Но святой отец Иисус, сохраняя своё спокойствие, продолжал слушать, лишь изредка мягко поддакивая, будто ничего не могло смутить его вечного, доброго терпения.

Разговор подходил к концу.

— Так вот, вместо того чтобы просто съесть эту старушку сразу, я решил сделать всё... изысканнее, — начал мелкий посетитель, а его голос стал тягучим и словно бы наслаждающимся воспоминаниями. — Я сначала оторвал ей все конечности. Аккуратно. Затем бросил её на огромную сковороду, щедро посыпал костяной солью и залил Людоосом, знаете, этим знаменитым кетчупом. Начал её готовить по рецепту , но она постоянно кричала, плакала , умоляла, вертелась...

Существо сделало паузу, будто смакуя детали.

— Но потом она разозлила меня. Она так дергалась, что я сорвался и утопил её в кетчупе. Просто взял — и утопил. И она умерла. Святой отец Иисус... — оно повернуло свою липкую, изуродованную голову к стенке, за которой находился святой отец. — Я согрешил. Я не смог приготовить её правильно. Она умерла до того, как отдала свою душу! Я потратил все ингредиенты зря... Я плохой?

На мгновение в кабинке повисла тишина, нарушаемая лишь редкими хлюпающими звуками, которые издавало существо.

Святой отец Иисус, сохраняя своё привычное спокойствие, ответил тёплым, но строгим голосом:

— Моё дитя, это не великий грех... Ты никому не сделал настоящего зла. Ты просто... неправильно приготовил еду.

Существо замерло, переваривая слова. И вдруг, его лицо исказилось от радости, а из его уродливого рта вырвался странный, визгливый смех. Оно смеялось и плакало одновременно, изливая свои эмоции так бурно, что липкая зелёная субстанция разлеталась по всей кабинке.

– Я все понял... – Только и сказало оно

Святой отец, сидя за стенкой, невозмутимо вытирал платком пот со лба, стараясь сохранить свою привычную тёплую улыбку, несмотря на волны отвратительного запаха и звуки, которые пробирались в его сознание.

— Благослови тебя Господь, дитя моё, — произнёс он спокойно, когда существо наконец затихло, всё ещё булькая от смеха. — Если ты правильно понял свой урок. И это — главное.

Маленькое существо, ещё всхлипывая от переполнявших его эмоций, выдавило из себя слова благодарности:

— Спасибо, святой отец Иисус... Спасибо за наставление!

Оно медленно выбралось из кабинки, оставляя за собой липкий, зловонный след. Перед тем как уйти, святой отец тепло, но слегка устало улыбнулся и произнёс:

— Моё дорогое дитя, будь так добр, передай всем, что на сегодня церковь закрыта. Нам нужно немного отдохнуть.

Существо охотно кивнуло, его огромные фасеточные глаза замерцали радостью.

— Конечно, святой отец. Пусть вас хранит...

Оно побрело к выходу, издавая влажные хлюпающие звуки, пока не исчезло за массивной дверью. Последнее, что святой отец услышал, был звук тяжёлой створки, медленно закрывающейся, и приглушённый шорох, будто кто-то что-то сказал перед дверью, прежде чем ночь вновь поглотила церковь.

И всё же святой отец Иисус остался сидеть в исповедальной кабинке. Его руки устало упали на колени, а голова склонилась вперёд. Молчание окутало помещение, но оно не было умиротворяющим. Тьма в церкви словно оживала, медленно подступая ближе, проникая в углы и извиваясь, как нечто живое.

Святой отец тихо вздохнул и закрыл глаза, пытаясь найти в себе силы продолжать. Его мысли блуждали между тем, что он услышал за этот день, и тем, что ещё ожидало его впереди.

Снаружи донёсся странный звук — будто лёгкий скрежет ногтей по дереву. Сначала слабый, почти неразличимый, затем чуть громче. Святой отец медленно поднял голову и через маленькое окно кабинки, взглянул в сторону выхода из церкви, но ничего не увидел.

Он закрыл глаза, напрягая слух, пытаясь уловить каждый звук в затихшей церкви.

Прошло несколько томительных минут, наполненных лишь звуком его собственного дыхания. Наконец, он осторожно открыл глаза и облегчённо вздохнул. Вокруг царила гнетущая, но ожидаемая тишина. Все посторонние звуки исчезли, словно их и не было, уступив место тёмной, мрачной ночи, которая полностью поглотила церковь.

Святой отец медленно поднял голову в сторону, где сидело то существо, тихо прошептал:

— Третья ночь позади...

Его голос прозвучал как вздох облегчения, но в глубине слов чувствовалась тяжесть, словно он ожидал, что впереди будут и другие ночи — возможно, ещё более мрачные и тревожные.