Обычный день

— Святой отец Иисус, просыпайтесь... Вам пора на службу в церковь, — настойчивый голос прозвучал рядом, отрывая его от сна.

Иисус медленно открыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Сонная пелена мешала ему сразу понять, что происходит. "Какая, к черту, служба?" — пронеслось у него в голове. "Я же продавец недвижимости, а не священник..."

Но голос не унимался, становясь всё более нетерпеливым:

— Отец Иисус, уже утро. Вас ждут прихожане.

Мгновение замешательства, и реальность ударила его, как холодный ветер. Он наконец вспомнил, кто он и где находится. От привычной жизни продавца недвижимости остались только воспоминания, как сон, который растворился в лучах нового дня в этом странном мире...

Теперь он был святыми отцом Иисусом – в этом холодном, мрачном и странном мире, где жили всякие исчадия...

Он немного поник, от своего положения.

Он поднялся с кровати и огляделся вокруг. Комната была простой и тесной, всего четыре квадратных метра. Небольшой стол, старый шкаф и узкая кровать составляли весь её скромный интерьер. Пока он разглядывал свои "покои", из-за спины донёсся нетерпеливый голос. По его коже пробежали мурашки — он вспомнил, что кто-то будил его несколько секунд назад.

– Вы проснулись святой отец Иисус?

Сердце забилось сильнее, а пот холодными каплями стекал по вискам. Осторожно, сжимая кулаки, он начал поворачиваться назад, зная, кто мог стоять за ним.

Когда он, наконец, обернулся, перед ним предстала Араос. На первый взгляд, она выглядела совершенно нормально — очаровательная девушка в форме служительницы. Её тёмные глаза смотрели строго, а черты лица оставались безукоризненно правильными. Ее шелковистые черные волосы, были аккуратно завязаны в пучок.

Несмотря на её обычный облик, в присутствии Араос он ощущал невыносимое напряжение. Она казалась человеком... но он знал, что ошибаться здесь нельзя. Этот мир уже показал ему, что всё, что выглядит привычным, часто оказывается смертельно опасным.

Отец Иисус перевёл дыхание, бросив короткий взгляд на Араос и пошёл одеваться в свою форму служителя. Он облачился в строгую чёрную мантию служителя, дополнив её массивным крестом, который он осторожно повесил на шею.

Через несколько минут он был уже полностью одет. Даже когда он переодевался, Араос продолжала молча наблюдать за ним. Её взгляд вызывал в нём озноб и тревогу, но он понимал, что сопротивление бессмысленно. Наконец, решившись прервать молчание, он спросил:

— Я сильно проспал?

— Всего на несколько минут, — ответила она, на этот раз чуть более дружелюбно.

Но это показное добродушие лишь усилило его внутреннее напряжение. Он почувствовал себя ещё хуже, словно что-то тёмное и скользкое нависло над ним.

Спустя несколько минут они оказались у массивной деревянной двери церкви. Отец Иисус слышал гомон и смарад, доносящиеся снаружи, и с трудом удержался, чтобы не скривиться. Осознавая, что Араос стоит у него за спиной, он подавил свои эмоции, лишь бормоча что-то себе под нос.

Она молча стояла позади, наблюдая, как он собирается с духом.

Отец Иисус сделал несколько глубоких вдохов, чтобы справиться с нервами, и наконец распахнул дверь.

Его ослепило яркое красное солнце, прорывающееся сквозь чёрные тучи. Оно казалось необычным, словно плакало кровавыми слезами.

Гомон мгновенно затих, как только он переступил порог церкви. Все взгляды обратились к нему — уродливые, искажённые лица, глаза, которые невозможно забыть. Прихожие начали креститься — кто как мог. Некоторые делали это изящно, но у других это выглядело гротескно, будто издевательски. Не у всех даже были руки. Или тела.

Каждый из них являл собой ночной кошмар, оживший кошмар. Ужасный кошмар. Один прихожанин был похож на уродливую смесь комара и рыбы, с тонкими, как иглы, лапками и стеклянными глазами, которые переливались тусклым светом. От его жабр исходил пронзительный скрежет. Другой — существо с ногой, застрявшей в горле, и длинными, мокрыми волосами, которые прорастали из его глазниц, как змеящиеся щупальца. Ещё один прихожанин представлял собой комок сырого, подрагивающего мяса с единственным ртом, из которого текла густая чёрная слизь.

А четвёртый… Четвёртый был хуже всех. Кабанообразная голова, тараканьи конечности, куриные крылья, растущие прямо из его спины. Из его огромного пасти выползали жуки — десятки, сотни маленьких тварей, снующих между гнилых зубов. Из этих жуков воняло так, будто они вылупились из самой глубины ада. Его тело издавало низкий, угрожающий скрежет, будто он готовился напасть.

Запах возле церкви был одновременно отвратительным и абсурдным. Некоторые из прихожан источали смрад гниения, тухлой рыбы и фекалий. Другие, напротив, пахли кисло-сладким перцем, приторным мороженым или ягодами, словно издевательски сочетая ужасный внешний вид с абсурдной ароматной иллюзией.

Этих монстров можно описать двумя словами – орда уродцев...

В толпе этих уродцев он заметил знакомые лица — тех, кто приходил сюда уже не первый раз. "Хотелось бы в последний раз" Подумал отец Иисус.

Они тоже крестились, их уродливые конечности размахивали в воздухе. Иисус, стараясь сохранить спокойствие, перекрестился немного дрожащей рукой и, с тёплой, но вымученной улыбкой, и начал читать утреннюю молитву для этих уродцев:

— **"Да будет этот грешный рай в наших чёрных сердцах! Мы все грешные, изначально проклятые и обречённые, но мы смиренно принимаем свою участь. Мы знаем, что никто не вечен, кроме самого Господа, и в своих добрых грехах мы находим силу. Пусть огонь ада питает нас, пусть жажда крови ведёт нас, пусть наш грех станет нашими крыльями!

Не горе, не боль, не гибель — ничто не сломит нас, пока мы веруем в Господа нашего. Пусть наши руки обагрятся кровью невинных! Пусть их плоть насытит нас, и их крики станут нашей музыкой! Во имя Господа, мы отречёмся от жалости!

Да будут человечьи души разорваны и сожжены! Пусть их кости станут нашим оружием, а их сердца — алтарём, на котором мы вознесём славу Господу!

Пусть невинные страдают в вечных муках! А грешники пируют во всех мирах! Пусть тела невинных станут нашими слугами, а их духи навеки будут пленниками пучин ада! Во имя нашего Господа, мы не простим им ни единого добра, ибо такова наша миссия.

И да будет так! Мы святы в своей жажде разрушения, в своей вере в Господа! Мы — воплощение его ярости, его кармы, его бесконечной воли! Мы — его дети, мы — его клинок!

Да свершится воля Господа, ибо мы — его паства, его армия, его разрушение! И слава отца божьего! И его отца! И отца его отца! И отца его отца, и отца его отца! И отца и их отцов!

Аминь!"**

— "АМИНЬ!" — хором ответили уродливые подонки. Их голоса слились в единый какофонический хор, от которого закладывало уши. Каждое слово молитвы было как грохот небесного грома, как проклятие, звучащее из самых глубин ада.

Иисус стоял, чувствуя на себе их взгляды. Ему было не по себе, но он сделал шаг вперёд. Ещё не закончилось, теперь ему нужно сказать несколько слов.

Хотя он сделал лишь шаг вперёд, отвратительный запах стал ещё невыносимее. Волна вони ударила в нос, смесь гниения, крови и чего-то кислотно-сладкого — настолько мерзкого, что Иисус едва не поморщился. Но он сдержался. Его лицо оставалось безукоризненно спокойным, всё той же тёплой маской святого отца, а глаза — полными ложной доброты к этим уродцам.

Он остановился перед ними и поднял руки, словно благословляя. Его теплый голос разнёсся возле входа у церковь, мягкий и обволакивающий:

— Мои дорогие дети Господа. Хотя вы приняли веру лишь несколько дней назад, то, как вы сделали это... заслуживает величайшей похвалы. Вы ничего не требовали, ничего не просили. Вы просто приняли её. Такой преданности, такой искренности не встретишь даже в самых благословенных уголках этого мира. Как сам святой отец нашего Господа, я горжусь тем, что имею честь быть с вами рядом, такими верными, такими преданными товарищами по вере.

Его слова прозвучали как напев, завораживающий, словно шелест ядовитых змей. Закончив речь, он чуть склонил голову, как будто выражая благодарность за их существование. Прихожане замерли, внимательно вслушиваясь в каждое его слово. Затем, словно по сигналу, начали двигаться внутрь церкви.

Толпа уродцев, неуклюже передвигающихся своими изувеченными телами, заполнила зал. Некоторым приходилось ползти — они не имели ног, другие опирались на своих жутких, изуродованных «товарищей». Одна фигура, похожая на груду костей, перемешанных с обрывками кожи, скрежетала по полу. Её движения были похожи на трепыхание сломанной куклы. Ещё одна прихожанка — женщина с лицом, из которого росли пучки длинных иголок, вместо глаз были кровоточащие дыры, из которых текла густая чёрная жидкость.

У двери, возле огромного котла, они стали оставлять свои «пожертвования». Головы людей, вырванные с корнями кишки, части трупов, ломти мяса, гнилые фрукты, кости. У некоторых в руках были груды мусора — гнилой тряпьё, куски стекла, обугленные древесные ветки. Всё это громко падало в котёл с жутким звуком, и мерзкий запах становился только сильнее.

— Благодарю вас, дети мои, за ваши щедрые дары, — сказал Иисус, улыбаясь так искренне, что это вызывало ужас у него самого. — Каждый из вас несёт в себе величайшую преданность нашему Господу. Ваши жертвы не останутся незамеченными. Благословения Господа пребудут с вами.

После этого большинство сели на скамьи, заняв ряды зала. Они молились — каждый по-своему. Уродливые фигуры шептали слова, которые никто, кроме них, не мог понять. Их звуки напоминали глухие стоны, визги и рёв. Некоторые раскачивались, а другие царапали стены или свои собственные тела, оставляя кровавые следы.

Те же, кто хотел лично поговорить с отцом Иисусом, потянулись в другую часть церкви. Эта группа, состоящая из особенно уродливых созданий, собралась у небольшой двери, ведущей в маленькую комнату.

Одно из существ было особенно выделяющимся. Оно состояло из длинных, извивающихся отростков, напоминающих корни. Вместо лица у него был хаос глаз — десятки маленьких, постоянно двигающихся зрачков, которые сверкали в тусклом свете. Оно двигалось так плавно, что казалось, будто оно плывёт. Другое — огромная масса плоти, из которой росли многочисленные конечности, как щупальца, покрытые колючками. И огромными ртом.

Как только Святой отец Иисус переступил порог небольшой комнаты, пахнущей воском и тленом, он с трудом подавил желание вдохнуть поглубже. Ему предстоял долгий день. За дверью толпились прихожане — жуткие, мерзкие существа, готовые поделиться своими больным на его взгляд как человека тревогами.

Первой вошла огромная масса плоти, клубящаяся и переливающаяся, как гнилой желатин. Её бесформенные конечности скользили по полу, оставляя за собой лужи тёмной, густой жидкости. Она казалась едва ли способной двигаться, но всё же подпрыгнула, прежде чем грохнуться на хрупкий деревянный стул напротив святого отца. Стул с треском скрипнул, но не сломался, а сломались её конечности..но это, похоже, совсем не смутило массу.

Беззвучно оторвав один из своих сломанных отростков, она начала пожирать его с отвратительным чавканьем. Кровь брызнула во все стороны, оставляя алые пятна на полу и даже на одежде Иисуса.

— Простите меня, святой отец, — произнесла она густым, вибрирующим голосом, продолжая жевать свои конечности. — Я волнуюсь... извините...

Иисус сдержал рвотный позыв и тепло улыбнулся:

— Всё в порядке, дитя моё. Я понимаю.

Её массивное тело задрожало, как будто собираясь произнести что-то важное.

— Святой отец… Мне нравится один мальчик, но я не знаю, как ему сказать. Что мне делать?

Святой отец слегка растерялся, но сохранил свою мягкую улыбку, хотя внутренне он был шокирован. Это была девушка? Огромная, кровоточащая масса плоти? Вот этот комок мяса, ДЕВУШКА? Он попытался не выдать своего ужаса.

Немного подумав, он дал ей ответ:

— Если он вам нравится, то почему бы не сказать ему об этом? Даже если он откажет, вы, по крайней мере, узнаете его чувства. Попробовать — это всегда лучше, чем сожалеть.

Масса плоти, как могла, изобразила улыбку, поблагодарила его и, продолжая заливать кровью всё вокруг, выползла из комнаты.

Отец Иисус просто наблюдал за этой картиной, конечно, с теплой улыбкой.

Следующим вошло существо из извивающихся корней, из которых торчали десятки маленьких глаз, постоянно блестящих в тусклом свете. Оно плавно село напротив святого отца, оставляя за собой след из белой слизи.

— Святой отец… Мне нравится одна девушка. Но мне кажется, что я ей не нравлюсь. Я боюсь... Что мне делать?

Сотни глаз пристально смотрели на Иисуса, и от этого взгляда его слегка передёрнуло. Но его лицо оставалось неизменно доброжелательным.

— Не бойтесь, дитя моё. Это всего лишь признание, а не битва. Если вы откроетесь ей, то, возможно, обнаружите, что она чувствует то же самое. Тем более, она не съест же вас.

Существо, после недолгого размышления, благодарно закивало.

— Спасибо, святой отец. Я сегодня же ей всё расскажу!

И с решительным видом оно выплыло из комнаты, оставляя после себя скользкий, липкий след.

– Пусть сопутствует вам удача, моё дорогое дитя. – Дал свое благословение святой отец Иисус.

Третьей вошла женщина с лицом, покрытым иглами и кровоточащими отверстиями вместо глаз. Чёрная жидкость, льющаяся из этих ран, густо стекала по её телу, оставляя пятна на полу.

Она осторожно села на пропитанный кровью и слизью стул, явно стараясь не сломать его, и замерла, будто собирая мысли.

— Святой отец… Мне кажется, моей дочери нравится один мальчик. Но я боюсь, что он окажется плохим. Как быть?

Святой отец мысленно закатил глаза, понимая, что сегодня день разговоров о любви этих уродцев. У них что, сезон спаривания..?

— Моя дорогая, — сказал он мягко, — познакомьтесь с этим мальчиком. Узнайте, кто он. Только тогда вы сможете понять, стоит ли волноваться.

Женщина поблагодарила его, встала и вдруг обняла святого отца. Из её игольчатого лица потекли струи чёрной жидкости, часть которой попала на лицо Иисуса.

— Простите за беспокойство... — прошептала она.

— Всё в порядке, — ответил он с натянутой улыбкой, борясь с желанием выблевать вчерашний ужин.

Один за другим уродцы приходили и делились своими заботами: любовные неудачи, семейные конфликты, внутренние страхи. Каждая встреча оставляла комнату всё более пропитанной кровью, слизью и мерзким запахом, но Святой отец терпеливо выслушивал каждого.

И он даже немного удивился, ведь сегодня у всех были такие простые... такие человеческое проблемы...

К концу этого долгого марафона наставлений комната выглядела как сцена из самого страшного кошмара: полы, покрытые слизью и кровью, стены — со следами когтей и жуков на них, и вонь, от которой кружилась голова.

Иисус встал, протёр лицо рукой, будто это могло очистить его от мерзости, и осторожно позвал Араос.

— Сколько времени прошло?

— Десять часов, святой отец.

Иисус с удивлением поднял брови.

— Тогда объяви, что мы закрыты. Мне нужен отдых.

Араос кивнула и ушла.

Иисус, уставший, но сохраняющий свою ложную улыбку, взял ведро с водой и швабру и начал убираться. Кровь и слизь стекали в трещины пола, смешиваясь в вязкую жуткую массу, но он работал молча, ведь это его работа...

И чтобы принимать этих уродцев, нужно держать церковь в чистоте.