Когда закон молчит, справедливость пишет кровью.

Ночная улица, освещённая лишь редкими фонарями, уводила девушку всё глубже в лабиринт переулков. Её каблуки отбивали нервный ритм по асфальту, сердце колотилось в груди. Она чувствовала чужой взгляд на затылке.

Шаги позади ускорились. Она тоже.

Погоня.

Девушка свернула за угол, но вместо спасения её ждала глухая стена. Тупик. Обернувшись, она увидела его — мужчину средних лет с хищной ухмылкой. Он шагнул вперёд. Она вскрикнула, но его рука тут же зажала ей рот.

— Только пикни — и я тебя прирежу, — процедил он, прижимая к её горлу холодное лезвие.

Руки рвали её одежду, дыхание пропахло перегаром. Девушка пыталась вырваться, но силы были неравны. Он уже потянулся к её белью, когда…

Щелчок затвора.

Что-то холодное уткнулось ему в висок. Мужчина замер.

— Встань, собери вещи и исчезни, — произнёс холодный голос.

Девушка резко повернула голову. В темноте стоял высокий силуэт, в руке — пистолет, плотно прижатый к голове её мучителя. В глазах мужчины застыл ужас.

— Живо, — повторил голос.

Она дрожащими руками натянула одежду, схватила сумку и выбежала прочь, даже не взглянув на своего спасителя.

Теперь в переулке остались только двое.

— Пожалуйста… Не надо… Я сделаю что угодно… — заскулил мужчина, медленно поднимая руки.

Выстрел.

Пуля вошла в колено, и насильник рухнул на асфальт, завывая от боли.

— Чёрт… Ч-чего ты хочешь?! Давай договоримся…

Второй выстрел.

Пах.

Он закричал так, что на миг показалось — стены переулка дрогнули.

Силуэт не дрогнул.

— Пр-р-рошу… Поща…

Голос насильника прервался.

Незнакомец склонил голову и произнёс ровным тоном:

— Твоя пощада — смерть .

Третий выстрел.

Тьма снова поглотила улицу. Незнакомец убрал оружие и растворился в ночи, оставляя за собой только запах пороха и правосудие, которое закон так и не смог исполнить.

Метро несётся по тоннелям, свет от фонарей за окном рваными полосами скользит по лицу. В вагоне — чужие люди. Кто-то читает, кто-то дремлет, кто-то вцепился в телефон, как в спасательный круг.

А он просто смотрит в окно.

Но там — не отражение.

Там прошлое.

Лето.

Солнце висит высоко, воздух пахнет нагретым асфальтом и цветущими деревьями.

Она смеётся, кружится на месте, тянет его за руку.

— Давай играть!

Она всегда была светом. Его солнцем.

— Когда я вырасту, я буду тебя защищать.

Она улыбается, ерошит его волосы.

— Дурачок .

Он верил, что они всегда будут вместе.

Но однажды она не вернулась домой.

Дождь.

Рыдания матери.

Серые лица полицейских.

Пустые слова.

Её нашли через два дня.

Сломанную. Раздавленную.

Врачи сказали, что она погибла быстро.

Они врали.

Она боролась.

Она царапалась, кусалась, билась. Но он был сильнее.

Он ломал ей кости.

Выбил зубы.

Сжал горло так, что она захрипела, дёргалась, но не сдавалась.

А потом… потом он достал нож.

Маньяк скрылся.

Но остался фоторобот.

Жирная свиная морда.

Близко посаженные глаза, как у крысы.

Обвисший второй подбородок.

Тонкие, редкие волосы.

Рот, всегда приоткрытый, с серыми зубами.

Грязь.

Смердящий мешок с отбросами.

Но он дышал.

Годы шли.

Я не защитил её…

Но я защищу других.

А потом он нашёл его.

Подвал.

Темно. Сыро.

Запах плесени, ржавчины и страха.

Маньяк приходит в себя.

Завязанные руки.

Цементный пол.

Хриплый, срывающийся голос:

— Ч-что… что происходит?!

Щелчок.

Металл входит в кожу.

Медленно.

Плавно.

Крик.

— Помнишь её?

— Кто ты?!

Ответа нет.

Только новый порез.

— Поздняя осень. Узкая улица. Она боролась.

Маньяк замирает.

В глазах мелькает что-то похожее на осознание.

— Я… я не…

Щелчок.

Металл под ноготь.

Выворачивает.

Вытаскивает.

Он орёт.

— Ты был чудовищем. Ты есть чудовище.

Хруст.

Он ломает ему руку.

Выворачивает сустав.

Сгибает пальцы в обратную сторону.

Маньяк захлёбывается слезами.

— Хватит… б-бога ради… п-пожалуйста…

— Она тоже просила.

Ещё один порез.

Затем второй.

Часы мучений.

Сдирает кожу слой за слоем.

Вырывает зубы.

Жжёт сигаретами веки, чтобы глаза не закрывались.

Маньяк бредит, молится, воет.

А он просто слушает.

Потом достаёт фото.

Оно чистое.

На нём она.

Живая.

Смеётся.

Он подносит снимок ближе.

— Смотри.

Маньяк давится рыданиями.

— Она видит тебя.

Она помнит тебя.

Глухой выстрел.

Тишина.

Метро замедляется.

Он моргает, возвращаясь в реальность.

Пора выходить.

Сунув руки в карманы, он исчезает в толпе.

Впереди — новая охота .

Директор сидел за массивным деревянным столом, скрестив пальцы. На его лице застыло сосредоточенное выражение — смесь усталости, раздражения и чего-то ещё, чего Мари не могла разобрать.

Перед ним на столе лежала тонкая папка. Он молча сдвинул её ближе к центру, раскрывая содержимое.

Фоторобот.

Чёрно-белый рисунок, выполненный с пугающей детализацией. Мужчина, на вид около 30 лет. Лицо красивое, но холодное, словно высеченное из камня. Высокие скулы, чёткая линия подбородка. Губы тонкие, плотно сжатые, как у человека, который редко улыбается. А глаза… пустые, безжалостные, как у хищника, выслеживающего добычу.

Из его тёмных волос выбивался один серебристый пучок, резко контрастируя с остальной шевелюрой. Волосы были немного растрёпаны, но этот хаос выглядел естественным, почти намеренным.

— Это он, — наконец сказал Директор. Его голос был ровным, но за этой ровностью скрывалась тяжесть.

Куджо откинулся на спинку кресла, скрестил руки.

— 134 трупа… — тихо проговорил он, качая головой. — И ни одной ошибки.

Стефан наклонился вперёд, всматриваясь в лицо на фотороботе.

— Он убивает определённый тип людей, — задумчиво сказал он. — Маньяки, педофилы, насильники. Те, кто заслужил смерть.

— Но убивает, — жёстко добавил Директор. — Закон это не оправдывает.

Мари молчала. Она смотрела на изображение, на пустые глаза этого человека. Кто он? Монстр? Спаситель? Судья?

Она выдохнула, взяла папку, ещё раз пробежавшись глазами по сводке.

— Мы найдём его, — наконец

сказала она ровным голосом и захлопнула дело.

Тишина повисла в кабинете, плотная, давящая.

— Найти его… и что тогда? — негромко спросил Стефан, глядя на Директора.

Тот медленно убрал руки со стола, снова взглянул на фоторобот и сказал:

— А дальше… решим, что с ним делать.