Голос ушедших

Он брёл по равнине, тяжело ступая по пыли, которая цеплялась за ноги, лицо, руки. Пыль лезла в рот, в глаза, под ногти — как будто сама земля пыталась вернуть его обратно в себя. Но он шёл. Потому что не знал, как останавливаться.

Он разговаривал вслух, с собой. С миром. С голосами, что гнездились у него в голове.

— Я мог бы быть мельником. Сидел бы в тени, слушал, как зерно шуршит в жерновах. Мука, хлеб, сон. Была бы у меня собака и жена. А теперь у меня только тень и запах крови на руках.

Он хохотнул. Сухо, как скрип камня.

— Хотя нет. Даже запаха нет. Я стал слишком стар для памяти. Меня помнят только те, кого я ел.

Он остановился и развернулся, будто видел за спиной кого-то.

— О, давайте, идите! Спросите: "Кто ты?" Я скажу: "Никто!" Скажите: "Ты рыцарь?" А я отвечу: "Больше нет!" Ха! Я стал музейной тенью, без зала и без таблички. И не тенью даже — а голосом, который не знает, из чьего он горла.

Он начал расхаживать туда-сюда, расставив руки, будто играл пьесу.

— Дамы и господа, перед вами ходячий остаток! Когда-то человек, теперь — коллекция воспоминаний, страха и снов! Билеты продаются по одному сердцу за вход. Живому, бьющемуся. Без крови — не входить.

Он запнулся. Сел прямо в пыль. Его руки дрожали. Он сжал кулаки до боли, ногтями разрывая кожу.

— Я человек. Я человек. Я человек, — повторял он, как молитву.

— Ты чудовище, — сказал кто-то рядом.

Он не поднял головы.

— Замолчи.

— Это был ты. Просто другой ты. Тот, кто не забыл вкус крови.

Баргонд прижал ладони к ушам, словно хотел заглушить не голос, а сердце.

— Прекрати.

— Почему? Разве не правда?

— Я оставил их в живых. Тех людей, в лагере.

— Ты не убил их. Это не значит, что ты спас их.

Он ударил себя в грудь.

— Заткнись!

— Ты ведь хочешь. Признайся. Один раз вдохнуть, услышать хруст... почувствовать, как живое становится твоим.

Он замолчал. Его губы дрожали, дыхание сбилось.

— Я не просил вечности.

— Но ты принял её.

— Я не знал, что это будет значить.

— Знал. Когда первый раз вырвал сердце. Когда не отпрянул. Когда ел. И ел. И снова ел.

Он засмеялся — не громко, а беззвучно. Смех вырывался дыханием, рвущим грудную клетку.

— Я не псих.

— А кто ты?

Он встал. Медленно, тяжело. Пошёл дальше. Равнина была пустой. Только впереди, в тумане, маячил силуэт разрушенного храма.

— Псих или не псих, — шептал он, — я всё равно иду туда, куда никто не зовёт.

Храм был мёртв. Каменные арки обвалились, мозаики обуглены, колонны стояли, будто гнилые зубы у покойника, который всё ещё пытается улыбнуться. Баргонд вошёл, не молясь. Колени у него не дрожали, руки не тянулись к небу. Он не искал искупления. Он искал... себя. Или хотя бы остатки того, кто им был.

Посреди зала — зеркало.

Без рамки. Просто гладкая, потемневшая стеклянная плита, стоящая у алтаря. Оно не должно было там быть. Но оно было.

Он подошёл. Медленно. Осторожно. Как будто к телу убитого друга, которого не видел много лет и теперь не был уверен, хочет ли снова встретиться.

Он заглянул в отражение. И не узнал себя.

В стекле стоял он — молодой. Без шрамов. С ясными глазами. В той самой чёрной броне с серебряным гербом на груди. Лицо — чистое. Плечи расправлены. Это был он. Рыцарь. Герой. Человек, которого звали дети, когда играли в солдатиков на улицах Вейнмара.

Баргонд закрыл глаза.

— Я тебя помню, — тихо сказал он. — Ты говорил, что никогда не сломаешься. Ты был уверен. Ты не знал, что значит жить долго. Слишком долго.

Он открыл глаза. Отражение изменилось.

Теперь в зеркале был он — нынешний. Потухшие глаза, впалые щёки, шрамы на лице. Волосы как пакля. Пальцы, дрожащие, как у старика. За спиной — небо, но не синее: черно-красное, как внутренности рассечённого сердца.

Он заговорил сам с собой.

— Ты ещё думаешь, что можешь вернуться? — спросил отражение. — Думаешь, люди простят?

— Нет, — ответил он. — Я не хочу прощения.

— А что хочешь?

— Тишины.

— Ты не получишь её.

— Я знаю.

Он протянул руку к зеркалу. Тёплое. Пульсирующее. Как живое.

Внезапно стекло затуманилось. Из глубины начали проступать лица.

Анна. С глазами цвета меда. Она держит в руках книгу, но вместо слов на страницах — имена мёртвых.

Филл. С застывшей усмешкой и тенью зверя за плечом. Его пальцы тянут за нити чего-то невидимого.

Зауд. Смотрит вперёд. Губы его двигаются, но слов нет. Вокруг него — знаки, формулы, круги, будто он сам стал языком, но потерял смысл.

И Баргонд. Четвёртый.

Стоит среди них. Не рыцарь. Не чудовище. А пустота между.

— Почему вы молчите? — прошептал он. — Почему вы не прокляли меня?

Они не ответили.

Он упал на колени.

— Я хотел... просто спасти. Просто защитить. Я же не знал...

Тишина.

И тогда зеркало разлетелось.

Не от удара. Само. Без звука. Как лёд, от которого уходит зима.

Баргонд остался на коленях. Один.

За стенами храма — ветер. Песок. И чьи-то шаги.

Он встал. Пошёл к выходу. В лицо ударил пыльный свет.

На холме перед храмом стояли люди. Пять, семь... больше. В броне, с копьями. Усталые лица. Лошади. Они заметили его.

— Эй! — крикнул один. — Кто ты?

Он молчал.

— Ты слышишь? Что ты делал в храме?

Он спустился с холма.

— Храм... забрал моё имя, — сказал он наконец. — Я пришёл за ним. Но оно отказалось возвращаться.

— Ты из деревни? — насторожился другой.

— Я из Вейнмара.

Мужчины переглянулись.

— Вейнмар сожжён уже двадцать лет. Там ничего нет.

Баргонд кивнул.

— Там ничего и не было. Только мы.

— Мы?

Он прошёл мимо них. Медленно. Без меча в руке. Они не остановили его. Только смотрели.

Он уходил по пыльной дороге, один.

А в груди снова зашевелилось. Сердце. Не его. Тёмное, чужое. Оно шептало:

Они живые. Они рядом. Их сердца бьются.

Он остановился. Закрыл глаза. Сделал вдох.

Но пошёл дальше.

Пока ещё помнил, как не убивать.