Плачь забытых

Город спит.

Он не умер — нет.

Он лежит, как мёртвый бог, которого больше никто не называет по имени. Башни осели, улицы поросли мхом и пеплом, а камни, некогда тёплые от шагов и голосов, теперь холодны, как язык мертвеца. Вейнмар пал — и всё ещё умирает.

Он не разрушен. Он — забывается.

Баргонд идёт по центральной улице, босыми ногами ступая по потрескавшейся плитке. Ветер несёт в лицо пепел — может, это прах старых архивов, может, остатки знамен, сожжённых жрецами.

Может, просто кости.

Он идёт молча. Не потому, что ему нечего сказать. А потому что город и так говорит слишком громко.

«Я был последним, кто покинул этот храм.

И первым, кто вернулся.»

Когда-то здесь была площадь Вознесения. Здесь ставили помосты, отсюда читали указы, тут звучала музыка на ночь затмения.

Теперь — один сломанный постамент. Обугленные статуи. Пятна, где мрамор стал чёрным от крови.

Баргонд садится на край разрушенной колонны и смотрит вверх.

Небо над Вейнмаром — как шрам: мутное, серое, перекрученное. Солнце здесь не встаёт — оно висит, как глаз бога, который давно ослеп, но всё ещё следит.

— Если ты видишь, — произносит Баргонд шёпотом, — то зачем молчишь?

Он ждёт ответ. Его никогда не бывает.

«Я был солдатом. Меня кормили долгом, поили сталью.

Я не молился — я подчинялся.

А потом меня принесли в жертву. И оказалось, что я — не человек.

Я — сосуд.

Камень.

Тварь, которой нужно есть сердца, чтобы не забыть, как бьётся чужое.»

Он вытаскивает из мешка крошечный свёрток. Ветхий кусок ткани, а внутри — высохшее сердце, обёрнутое в письма, которые никто не читал. Он смотрит на него. Молча. С нежностью. Почти как отец.

Потом — возвращает его обратно. Сегодня он не будет есть.

Его путь ведёт в южный квартал. Когда-то здесь был рынок благословений.

Теперь — только щели между домами, крыши, проросшие плесенью, и тени.

Много теней.

Он останавливается у фонтана, давно высохшего. Под ногами — мозаика, в которой ещё можно различить герб королевства. В центре герба — сердце, пронзённое мечом.

«Какой был герб, такое и будущее.»

Он плюёт на камень.

«Я не злюсь.

Я — пуст.

Но в этой пустоте осталось что-то одно.

Одна мысль.

Один вопрос.

Если я не могу умереть — может, я могу разрушить то, что держит меня в живых?

Найти Камень. Вернуть его. И вырвать из себя.

Или сжечь этот мир к чертям, если это единственный способ стать никем.»

На закате он поднимается на стены бывшего дворца.

Смотрит на руины Вейнмара, как смотрел бы на умершего друга, чьё лицо уже забывается.

Под ним — королевство, где больше нет короля.

В нём — сердце, которое больше не его.

— Кто ты теперь, Баргонд? — спрашивает он сам себя. — Палач? Призрак? Или только напоминание?

Ответа нет.

Но ветер становится тише.

Он идёт дальше.

Каждый поворот улицы — как перелистывание страниц старой книги, где текст выцвел, а сюжет остался под ногтями времени. Здесь был мастер по стеклу, который выдувал из песка птиц, что могли петь. Там — лавка с восковыми часами, и каждый их ход был подношением ветру. Всё исчезло. Стекло треснуло. Воск растаял. Песни забылись

«Когда я был жив, я думал, что всё это — вечно.

Что город, построенный на магии, не может умереть.

Что если я умру за него — он будет жить.

Но я остался. А он сгнил.»

Он прикасается к стене, и она осыпается. Камень хрустит под пальцами, как пепел. Плоть королевства, рассыпавшаяся без кости.

Тут он чувствует — одиночество меняет форму.

Тишина.

Но не мёртвая.

А напряжённая, как перед бурей.

Как если бы сам город затаил дыхание, услышав, что он вернулся.

Баргонд останавливается у перекрёстка. Смотрит на статую, сломанную пополам. Лицо сбито, но он помнит, кто это был. Жрец Пятых Путей. Тот, что благословлял его перед ритуалом. Тот, кто шептал:

«Ты станешь частью легенды.

Не бойся вечности, если она служит великому.»

И Баргонд тогда ответил:

«А что, если великое кончается?». Жрец не услышал. Или сделал вид.

Он идёт во дворец. Не по привычке — по кругу.

Каждое его возвращение сюда — как раны, которые нельзя не трогать.

Во дворце всё ещё висит пыль. Мебель покрыта чёрной плесенью. В тронном зале пусто.

Трон — валяется на боку. Символ несломленного порядка — теперь ржавый обломок формы.

Баргонд встаёт перед местом, где его однажды закололи. Алтарь. Всё ещё тёплый в памяти, но

хладный в камне. Он кладёт руку на плоскость, и откуда-то снизу — еле слышный пульс. Камень жив. Камень ждёт.

«Ты всё ещё там.

И если ты думаешь, что я забуду — ты ошибаешься.

Я найду, где ты спрятан. Я вырву тебя.

Даже если это сожжёт меня дотла.»

Он идёт во дворец. Не по привычке — по кругу.

Каждое его возвращение сюда — как раны, которые нельзя не трогать.

Во дворце всё ещё висит пыль. Мебель покрыта чёрной плесенью. В тронном зале пусто.

Трон — валяется на боку. Символ несломленного порядка — теперь ржавый обломок формы.

Баргонд встаёт перед местом, где его однажды закололи. Алтарь. Всё ещё тёплый в памяти, но хладный в камне. Он кладёт руку на плоскость, и откуда-то снизу — еле слышный пульс. Камень жив. Камень ждёт.

«Ты всё ещё там.

И если ты думаешь, что я забуду — ты ошибаешься.

Я найду, где ты спрятан. Я вырву тебя.

Даже если это сожжёт меня дотла.»

Он оборачивается. Тень от разрушенного свода скользит по его лицу. Его кожа не стареет. Но глаза — древние.

И в них — ненависть без крика. Боль без цели.

Тот, кто никогда не найдёт покоя — но не утратил желания понять, за что был создан.

«Я пройду сквозь пустые города,

Сквозь призрачные храмы и рваные небеса,

Пока не дойду до края этого мира.

И если там есть бог — я задам ему один вопрос:

Почему ты сделал меня жить вечно — но с памятью?»

Он уходит.

Город не двигается.

Но если прислушаться — в подземельях снова дышит Камень.

Баргонд спускается с трещины. Пыль цепляется за ноги. Камни крошатся под подошвами. Земля под ним скулит — будто боится, что он останется надолго.

Вблизи он видит остатки стен, в которых раньше были ниши для урн. Теперь там пусто. Он знает, почему. Жрецы сожгли не прах — а саму суть мёртвых, чтобы накормить артефакт. Никто не должен был вернуться. Даже тени.

Он идёт дальше — туда, где когда-то был Дом Эхо.

Когда-то он заходил туда с воинами, смеялись, пели. Дом был заколдован: всё, что ты говорил, звучало в ответ через много лет.

Теперь там тишина.

Настоящая.

Глубокая, как дно могилы.

«Ты говорил “жизнь за родину”... А теперь ни жизни, ни родины, ни того, кто сказал.»

Он садится у обломанной арки.

Камень обжигает. Холодом.

Он чувствует, как сердце — не его, но живущее в нём — начинает биться быстрее.

Голод просыпается.

«Не сейчас…» — шепчет он, сжав кулаки до боли. — «Я только начал путь. Не сейчас.»

Где-то вдалеке — шорох.

Он поворачивается.

На секунду — кажется, что между домами движется что-то живое.

Слишком быстро. Слишком хищно.

Он встаёт. Смотрит.

Тени — пустые.

Но всё равно, он чувствует: что-то наблюдает.

Он уходит в сторону Артериума — древней дороги, по которой во времена расцвета несли подношения к алтарям. Камни дороги покрыты резьбой, истёртой временем, но он помнит узоры наизусть.

Каждый символ здесь — не слово, а команда. Каждый шаг по дороге должен был быть выверен, иначе тебя не впустит магический круг в конце.

Сейчас круг разрушен.

Но дорога всё ещё ведёт.

Он идёт. Долго. Часами.

Всё тише. Всё дальше от солнца.

Пока не наступает полная тьма.

В этой тьме — он слышит пение.

Детский голос.

Старинная песня. Колыбельная.

«Спи, дитя, в петле руки,

Пусть уйдут твои враги…

Если в сердце стынет лёд —

Камень вечный нас спасёт.»

Он замирает.

Это песня матери, которую он не помнил.

И не мог помнить. Она погибла, когда он был ребёнком.

«Значит… это ты, Камень? Или мои остатки кричат сами себе?»

Ответа нет.

Он идёт по кругу.

Снова и снова возвращаясь к местам, которых уже нет.

Он спускается в древний подвал бывшей Академии.

На стенах — ожоги. Где-то — наросты.

Имена — выцарапанные ногтями.

Он проводит пальцем по буквам.

Там написано:

"Только тот, кто вечен, знает,

что бессмертие — это гниль без конца."

Он выходит на поверхность уже к рассвету.

Небо — не красное. Не золотое.

Оно бледно-серое, как пелена над лицом мертвеца. Он смотрит на горизонт.

Пепел поднимается. Скоро будет буря. Но не снаружи.

«В следующий раз я дойду до катакомб. В следующий раз — я спущусь. Но сейчас...»

Он достаёт из-за пояса заскорузлый мешок.

Открывает его. Внутри — три сердца. Один из последних глотков выживания.

Он смотрит на них. Они всё ещё тёплые. Не физически — магически.

Каждое — память. Каждое — жертва. Он выбирает одно. Медленно. Бережно. Проводит пальцем по изгибу.

И — впервые за много дней — не ест. Он оставляет его лежать на плите разрушенного фонтана. Пусть станет сердцем мёртвого города.

«Ты жрал мою душу, Камень. Но я теперь — тоже тебя. И пусть тот, кто придёт после, знает: Город ещё жив. Пока я хожу по его костям — он жив.»

Он поворачивается.

И впервые за долгое время — уходит не по кругу.

А вперёд.