Воспоминания Падшего

Ночь. Тихая. Без ворон, без эха.

Та, в которую даже руины перестают шептать.

Баргонд сидел на склоне у стены, глядя на выжженные поля, что когда-то были садами Вейнмара. Камень Вечности в его груди бился еле ощутимо, как ослабевший зверь — или как вторая душа, которая больше не хочет жить.

Он держал меч, но не как оружие — как груз.

Меч «Верность» молчал. Уже неделю.

«Все они ушли. Один за другим.

Я остался. Не герой. Не рыцарь.

Просто… остаток вены, через которую артефакт всё ещё пьёт из этого мира.»

Он закрыл глаза.

И увидел — бар.

Воспоминание

(Много лет назад, до падения Вейнмара)

Тесное тёплое помещение. Дубовые балки. Свет от свечей на стенах. Смех.

И они — все четверо.

Анна сидела в углу, обхватив чашу горячего вина, и, как всегда, слушала. Слепая, но казалось — видит глубже всех. Филл — в разложенном полупальто, уже наливает в кружку себе и Зауду. Тот молчит, кивает, как будто весь вечер только ждал одного вопроса

Баргонд тоже там. В тени. Он пил медленно, не вмешивался. Но слушал.

— «Хорошо, — сказал тогда Филл, — давайте честно. Мечты. Не план, не стратегия. Мечта. Та, которую вы никому не говорили.»

— «Я хочу построить библиотеку, — выдохнул Зауд. — Где каждое пророчество будет иметь контрпророчество. Чтобы никто больше не считал, что знает всё.

— «Я хочу петь перед живыми, — тихо сказала Анна. — Чтобы больше не слышать мёртвых.»

— «А я...» — Филл на мгновение задумался. — «Хочу проснуться однажды и почувствовать, что сегодня всё будет... просто спокойно. Без формул, без хаоса, без страха.»

Все повернулись к Баргонду.

— «А ты?» — спросила Анна.

Баргонд промолчал. Он только поднял кружку.

Сделал глоток.

И усмехнулся.

— «Я не знаю. Я всегда знал, куда иду, и зачем. Пока был приказ — был смысл. Но если убрать всё это…»

Он посмотрел на них.

— «Я боюсь, что я ничего не хочу. Вообще. Может, я просто… создан для боя?»

На мгновение повисла тишина. Филл пробормотал что-то о проклятых солдатах. Анна улыбнулась.

— «Это тоже мечта. Просто ты о ней не знаешь.»

— «А вдруг я узнаю её, когда уже будет слишком поздно?» — сказал тогда Баргонд, почти шёпотом.

Возвращение в настоящее

Он открыл глаза.

Перед ним всё тот же пепел. Всё те же трещины на земле. Ни баров. Ни мечт. Только он — и камень, что жрёт его изнутри.

«Если я и был человеком… когда я перестал быть им?»

Он поднялся. Меч за спиной отозвался — глухо, как будто зевнул.

Вейнмар за спиной. Труп.

Впереди — пустота, деревни, которые ещё не знают, кто идёт по их тропам.

«А если я найду их?

Что я скажу им?

Мы спасли королевство… или убили его своими мечтами?»

Баргонд сделал шаг.

Он шёл.

Бесконечно, тяжело, как будто каждый шаг врезался в кости земли.

Ноги не уставали, но душа — скрипела.

Впереди клубился дым — не чёрный, не едкий.

Домашний.

Он услышал лай собак, плеск воды, смех.

И мир снова напомнил, что он существует.

Деревня.

Крохотная. Меньше, чем военный лагерь времён южной кампании. Хижины, резаные из старого дерева, мостки к реке, двое детей гоняют палками гусей.

Живое.

Он остановился за кустами. Смотрел. Просто... смотрел.

«Я не могу войти туда.»

«Ты уже не воин. Не защитник. Ты… голод. Ты проклятие.»

«Но разве это не то, чем я всегда был?»

Баргонд сел у дерева. Закрыл глаза.

И вспомнил битву.

Тронный зал. Сломанный король — Альтрем III — стоит, опираясь на Камень Вечности. Жрецы поют, не чувствуя, как трескается воздух.

Баргонд в броне. Анна поёт молитву без слов. Филл держит кольца — и они дрожат.

Зауд — в углу. Молчит. Смотрит на Баргонда.

— «Если ты войдёшь туда, рыцарь, ты больше не выйдешь прежним.»

— «А если не войду — погибнут тысячи.»

— «А если войдёшь — погибнет Вейнмар.»

Он очнулся

Птица села рядом. Улетела. Снова тишина.

Сумерки стелились по равнине.

Он встал, и пошёл по старой тропе, скрытый капюшоном и дымом пыльных ив. Камень в груди пульсировал лениво, почти сонно — пока воздух не прорезал крик.

— «Пожалуйста! Возьмите золото! Возьмите всё!»

Где-то впереди, за поворотом, шум — лязг металла, тяжёлое дыхание. Трое. Один вбивает что-то ногой. Второй хохочет. Третий молчит, держит кинжал на горле у старика.

Баргонд вышел из тени.

Старик лежал в пыли. На вид — купец. Богатый, надушенный, с толстыми кольцами и вывернутым локтем. Лошадь — мертва. Телега — сожжена. А вокруг — трое.

Те самые. Бандиты, что когда-то были солдатами.

— «Он сам напросился. Шёл по дороге один, как павлин, со всеми своими побрякушками», — усмехнулся один.

— «Мы тут не ради крови. Просто берём, что можем. Старик — никто, у него и родни, наверное, нет.»

Баргонд не отвечал.

Он стоял — будто выточенный из пепла. Тень прошлого.

Меч «Верность» молчал, но уже скользнул из ножен.

— «Ты что, герой?» — спросил второй, морщась. — «Нет тут больше героев. Король сдох, город пал. Мы выживаем. Это всё, что осталось.»

— «А ты, — добавил третий, — ты ведь тоже из старых. Мы знаем этот плащ. Ты… ты тоже когда-то сжигал деревни, чтобы выжить. Не притворяйся.»

Баргонд подошёл ближе. Взгляд — как тлеющий уголь.

— «Вы правы. Я сжигал. Я ел. Я жив, потому что убивал.

Но между вами и мной — тонкая трещина.

Вы забыли, что значит отвечать за то, что делаете. Я — нет.»

И в этот момент — всё рухнуло.

Первый попытался ударить.

Баргонд перехватил руку — и вырвал её с суставом. Второй замахнулся мечом — но остался без головы.

Третий бросился бежать.

— «Пощади! Мы же… люди!»

Баргонд догнал его.

— «Люди?» — прошептал он. — «Тогда умри с памятью, а не с жадностью.»

Он вонзил клинок медленно. В живот. Без ярости.

Как хирург. Как судья. Как палач.

Старик сидел у дерева, дрожа, глядя на то, как Баргонд собирает сердца и бережно опускает их в мешок. Он хотел поблагодарить — но не решился.

— «Ты кто?..» — прошептал купец.

Баргонд посмотрел на него сквозь капюшон.

— «Никто. Остаток того, чего вы уже не помните.

Продолжай путь, старик. Но не говори, что встретил спасителя.

Скажи — что видел того, кто был поздно остановлен.»

Он ушёл в сторону деревни.

За спиной — тишина, как после суда.

Не светлая.

Но… справедливая.

Он шёл по тракту, не оборачиваясь.

Мешок с сердцами шевелился у бедра, будто там не органы, а живые сердца — пульсирующие, дышащие, спрашивающие.

Ветер дул в спину. Как будто гнал.

Или пытался вытолкнуть.

Баргонд знал: скоро будет деревня. Он чувствовал дым, слышал коровьи колокольцы, уловил слабый аромат печёной ячменной лепёшки.

Простой мир.

Мир, который уже не принадлежал ему.

— «Они бы тоже грабили. Позже. Где-нибудь ещё.

Я просто… ускорил.

Я не убиваю невинных. Я режу по заслугам.

Но кто я такой, чтобы решать?»

Он остановился у изгиба дороги, где трава уже пробивала каменные плиты. Когда-то тут стоял обелиск. Надпись была стёрта дождями и войнами. Баргонд приложил ладонь к камню.

Прохлада.

Всё, что осталось от памяти.

Он закрыл глаза.

И вспомнил вечер в казармах.

Анна играла на лютне — медленно, фальшиво, но с душой.

Филл рисовал схемы сна на дощатом столе.

Зауд спорил с жрецами, требуя упорядочить пророчества по датам, а не по значимости.

— «А я?..»

Он сидел на кровати и чинил ремень.

Меч висел на стене.

Будущее было впереди.

Теперь меч был за спиной.

А всё остальное — позади.

Он не знал, ради чего встаёт по утрам. Возможно, просто из привычки.

Возможно — из вины.

— «Камень стал моим сердцем.

А я стал его сосудом.

Но если у сосуда есть трещина — может ли из него вытечь проклятие?»

Он посмотрел на свои руки.

На кровь под ногтями.

На чёрные прожилки, что медленно ползли вверх по венам.

Он чувствовал, как внутри него зашевелился голод.

Он не исчез. Он затаился.

И теперь Баргонд знал — он никогда не исчезнет.

Но пока…

Он может идти дальше.

Он может выбирать, кого не убивать.

— «И если я не могу стать человеком —

я, по крайней мере, не стану чудовищем по привычке.»

Впереди — деревня.

И в её окнах горит свет.

Баргонд поправил мешок за плечом, втянул воздух — и шагнул вперёд.