Надежда

Три дня. Три бесконечных, пропитанных страхом и горечью дня. Тьма в хижине сгустилась, казалось, навсегда. Воздух застоялся, насытившись запахами болезни, пота, тщетных попыток отца сварить хоть что-то съедобное на щадящем очаге и… моим собственным, всё более громким и требовательным плачем.

«Голод», — это была единственная ясная мысль сквозь туман слабости и отчаяния. — «Постоянный. Жгучий». Тилли метался как загнанный зверь. Его мощные руки, привыкшие к топору и сохе, были неуклюжи и дрожали, когда он пытался накормить меня. То кашицей из пережёванного им самим чёрствого хлеба, размоченного в воде, отвратительная, липкая масса, от которой я давился, то снятым с краюхи котелка жидким, почти прозрачным «молочком» — отваром какой-то травы, которую он в отчаянии кипятил часами. «Нулевая питательная ценность. Углеводы минимальные. Белки отсутствуют. Жиры… следы. Организм голодает. Развитие замедляется. Смерть от истощения — вопрос времени, если Майра…» Мысль обрывалась, натыкаясь на неподвижную фигуру на грубо сколоченной кровати в углу. Майра. Она не умирала, но и не жила. Дышала поверхностно, лицо восковое, холодное. Тилли подносил ей воду, капал на пересохшие губы, менял потную рубаху. Его глаза были пусты, как выжженные угли. «Ресурсы отца… на нуле. Физически. Ментально. Эмоционально. Система «семья» на грани коллапса».

На третий день, когда утренний свет еле пробивался сквозь мутную шкуру на окне, а мой плач стал слабым, хриплым всхлипом от бессилия, снаружи донёсся шум. Непривычный. Не деревенский. Гул множества голосов, звон металла по металлу, топот копыт, скрип тяжёлых колёс по утоптанной земле. «Много людей. Организованных. Не местные». Тилли, дремавший на табурете у постели Майры, вздрогнул, как от удара током. Его медные глаза широко раскрылись, в них мелькнул дикий, животный испуг, смешанный с крошечной искоркой… надежды? Он бросился к щели у двери, прильнул глазом.

— …орден… — прошептал он так тихо, что я еле уловил губами. — …Валентина… и… Петра… Господи…

Он отпрянул от двери, словно обжёгшись. Лицо его побледнело под слоем грязи и сажи. Страх явно перевешивал надежду. Он метнул взгляд на Майру, на меня, потом снова на дверь. В его глазах шла борьба. «Орден. Валентина. Петра. Ключевые слова. Но что они значат? Целители? Судьи? Опасно?» Я не понимал, но кожей чувствовал его ужас.

Решение пришло внезапно. Тилли выпрямился, сгрёб в охапку остатки самого чистого тряпья, какое нашёл, и стал лихорадочно вытирать лицо Майре, поправлять её рубаху, смахивать пыль с края кровати. Потом схватил пустую деревянную миску, единственную, что выглядела хоть немного прилично, и бросился к двери. Он открыл её нешироко, скрывая за своей мощной спиной вид в хижину, и заговорил. Голос его, обычно хриплый, теперь звучал жалобно, заискивающе, полным отчаяния. Он что-то умолял, показывая на хижину, на кровать.

Минуты тянулись вечно. Я лежал, затихший от напряжения, вслушиваясь в гул снаружи. Потом раздался чёткий, спокойный голос в ответ. Не такой грубый, как у местных. Более… размеренный. Властный. Тилли отступил от двери, пропуская внутрь.

Вошёл человек. Один. Но его появление изменило всё в убогой хижине. Он был одет не в грубые ткани или кожу, а в длинную, чистую, светлую рясу из плотного льна, подпоясанную простым верёвочным поясом. На груди — вышитый символ: стилизованное сердце, пронзённое стрелой, но без крови, скорее как знак союза. Лицо — средних лет, чисто выбритое, спокойное, с внимательными, проницательными глазами цвета лесного ореха. Он нес с собой не оружие, а простой деревянный посох и холщовую сумку. Запах… от него пахло чистой водой, сушёными травами и чем-то неуловимо спокойным, как тишина в лесу после дождя. «Валентинец? Целитель?» Мысли метались.

Человек — священник? — кивнул Тилли, жестом веля ему отойти. Его взгляд скользнул по мне в колыбели, задержался на мгновение дольше необходимого (почему?), а затем устремился к Майре. Он подошёл к кровати, не моргнув глазом на грязь и нищету. Его движения были плавными, точными, лишёнными суеты. Он положил руку на лоб Майры. Не холодную, как у неё, а тёплую, уверенную. Закрыл глаза. На мгновение в хижине воцарилась тишина, нарушаемая только хриплым дыханием Майры и бешеным стуком сердца Тилли, который стоял, сжав кулаки, у стены, не смея дышать.

Потом целитель открыл глаза. Он достал из сумки маленький пузырёк с прозрачной жидкостью, капнул несколько капель на язык Майры. Потом положил обе руки ей на грудь, чуть ниже ключиц. И… заговорил. Негромко, на том же незнакомом языке, но слова звучали иначе. Мягче. Мелодичнее. Как песня, но без мелодии. Как поток… упорядоченного звука. И между его ладонями и телом Майры возникло свечение. Слабое, тёплое, золотисто-белое. Оно пульсировало в такт его словам. «Магия. Словесная магия исцеления. Энергетическое воздействие. Направленное восстановление?» Знания Эдриана лихорадочно искали объяснение, но могли лишь констатировать факт: это работало. Цвет вернулся на щёки Майры. Её дыхание стало глубже, ровнее. Морщины боли на лбу разгладились. Она не проснулась, но уже не выглядела умирающей.

Целитель убрал руки. Свечение погасло. Он вытер лоб рукавом, вдруг выглядев очень усталым. Повернулся к Тилли и заговорил спокойно, медленно, делая паузы, словно объясняя ребёнку. Показывал пальцем на Майру, на очаг, на пустую миску, делал жесты питья, еды. Потом достал из сумки небольшой мешочек и всыпал в миску Тилли горсть сушёных ягод и несколько сухарей, явно не деревенских. «Инструкции по уходу. Питание. Возможно, лекарственные травы». Тилли слушал, затаив дыхание, кивал как одержимый, сжимая миску так, что костяшки пальцев побелели. В его глазах стояли слёзы благодарности и облегчения.

Потом целитель повернулся ко мне. Его взгляд, внимательный и оценивающий, снова упал на колыбель. Он сделал шаг ближе, наклонился. Его глаза цвета лесного ореха изучали меня с невозмутимым спокойствием учёного. Он что-то тихо сказал Тилли, указывая на меня. Вопрос? Утверждение? Тилли ответил быстро, кивая, что-то объясняя, видимо, про рождение, про эти три дня. Целитель слушал, потом слегка нахмурился. Его взгляд стал… пристальнее. Он протянул руку, не касаясь меня, словно ощупывая воздух вокруг моей головы, груди. «Сканирование? Определение жизненных сил? Поиск… чего-то ещё?» Я замер, чувствуя лёгкое, едва уловимое покалывание на коже. Целитель что-то пробормотал себе под нос, выражение его лица оставалось непроницаемым. Кивнул Тилли, сказал ещё пару фраз — ободряющих? Предупреждающих? — и направился к выходу. Тилли бросился открывать дверь, кланяясь, бормоча слова, похожие на благодарность.

Облегчение длилось недолго. Едва дверь закрылась за целителем, как снаружи раздались другие голоса. Жёсткие. Отрывистые. Командные. И тяжёлые шаги, звяканье доспехов. Тилли замер у двери, его лицо снова исказилось от страха, только теперь более знакомого, почти панического. Он бросил умоляющий взгляд на Майру, на меня, и отступил в глубь хижины, прижавшись к стене, будто стараясь стать невидимым.

Дверь распахнулась с такой силой, что грубая деревянная заслонка стукнула о стену. На пороге стояли двое. Совсем не похожие на целителя. Одежда — тёмная, тяжёлая, больше похожая на военные мундиры, чем на рясы. Чёрный лён, прошитый стальными нитями, кожаные наплечники, металлические застёжки. На груди у обоих — вышитый символ: скрещённые ключ и меч под строгим оком. Лица скрывали глухие капюшоны, наброшенные поверх шлемов с опущенными наносниками. Видны были только глаза. Холодные. Подозрительные. Как у сторожевых псов. «Инквизиция. Орден Петра. Суд. Казнь». Значение символа угадывалось интуитивно. От них веяло ледяным ветром и запахом стали, пота и… чего-то жжёного. Серы? Или просто воображение?

Один, повыше, шагнул внутрь. Его взгляд скользнул по хижине, по кровати Майры (её дыхание, ровное после исцеления, казалось, замерло под этим взглядом), и упёрся в меня. В колыбель. Он что-то резко сказал Тилли. Тот ответил, голос дрожал, он указывал на Майру, на меня, видимо, объясняя, что только что был целитель. Инквизитор лишь фыркнул, звук был похож на лязг затвора. Он подошёл к колыбели. Второй остался у двери, рука на рукояти длинного кинжала на поясе.

Инквизитор навис надо мной. Его тёмная тень поглотила скудный свет. Он вытащил из-под мантии не оружие, а странный предмет: металлический диск размером с ладонь, на цепи. На диске были выгравированы сложные переплетения линий и символов, чуждых и пугающих. Он держал диск над моей головой, потом медленно опустил его до уровня моей груди. «Детектор? Сенсор магического излучения? Биометрический сканер?» Я не мог понять принцип, но чувствовал давление. Тяжёлое, липкое, враждебное. Как будто невидимые щупальца пытались проникнуть под кожу, выискивая… чужое. Проклятое. Демоническое.

Диск не светился. Не нагревался. Не вибрировал. Он просто висел, холодный и безжизненный. Инквизитор подождал несколько томительных секунд, его холодные глаза пристально изучали диск, потом моё лицо. Он что-то негромко сказал напарнику у двери. Тот ответил односложно. Инквизитор убрал диск. Его взгляд на мне был… разочарованным? Пренебрежительным? Он бросил ещё одну фразу Тилли, короткую и жёсткую, как удар кнута, развернулся и вышел, не оглядываясь. Второй инквизитор последовал за ним, бросив последний оценивающий взгляд на хижину. Дверь захлопнулась.

Тилли рухнул на колени, прислонившись к стене. Он дрожал всем телом. Из его груди вырвался долгий, сдавленный стон облегчения, смешанный с остатками ужаса. Он смотрел на меня, на Майру, и по его грязным щекам текли слёзы. На этот раз — только облегчения.

«Чист», — констатировал разум Эдриана с ледяной ясностью. — «По их меркам. Никакого «демонического проклятия». Выжил. Пока». Я лежал в колыбели, истощённый, но уже не плакал. Тяжёлое давление диска инквизитора всё ещё отдавалось в костях. В хижине пахло теперь не только нищетой и болезнью, но и холодной сталью, и страхом, и… жжёной серой. И пока Майра тихо дышала в своём исцелённом сне, а Тилли рыдал у стены, я чувствовал одну вещь яснее ясного: этот визит был не последним. Орден Петра запомнил эту хижину. Запомнил этого ребёнка. И их холодные глаза не обещали ничего хорошего. «Опасность миновала. На время. Система выживания… перезагружена. Но угроза… добавлена в базу данных. Приоритет: Выжить. Научиться. Стать сильным». В крошечном тельце крепло холодное, недетское решение. Этот мир дал ему жизнь, но сразу показал свои клыки. Он ответит тем же. Когда-нибудь.