Пролог: Разрыв Синтеза
Белый свет.
Он не жёг кожу, не испепелял плоть. Он растворял. Атом за атомом, связь за связью, мысль за мыслью, словно я был лишь проекцией на экране, которую кто-то стирает ластиком из чистой энергии. Я — Эдриан Митчелл — не чувствовал боли. Лишь нарастающий, вселенский гул, заполнявший то, что мгновение назад было моим разумом, моим «я».
«Стабильность сектора Тета падает… — холодные цифры и графики, привычные как собственное дыхание, метались на внутреннем экране сознания. — Подача гелия-3 превысила норму на 0,8%… Гравитационные компенсаторы… работают на пределе… КПД падает до критического…» Голограммы контроля в лаборатории «Прометей» уже не горели — они пылали алыми паутинами тревог, расплываясь в наступающей молочной дымке всепоглощающего света. Где-то далеко, сквозь рёв сирен, напоминающий предсмертный вопль гигантского зверя, и содрогание титановых балок, кричали в рацию:
— Митчелл! Эвакуация Альфа немедленно! Повторяю, немедленный выход! Это приказ!
Голос Харрисона, начальника безопасности, был сдавлен, хрипл от ужаса и нехватки воздуха. Мои пальцы, годами летавшие по голографическим интерфейсам, теперь водили по пустоте, вводя последние, отчаянные коррекции. Дрожали не от страха — от чудовищного напряжения, от адреналина, бьющего в виски, от бешеной концентрации, пытающейся удержать хаос. «Шанс стабилизации… 5,7%… Нужно перенаправить потоки через резервный контур 7-G… Игнорировать протоколы безопасности…» Мысль была ледяной, как скальпель.
Данные на экране сознания плыли. Слишком гладко. Слишком… идеально для катастрофы такого масштаба. Кривая подачи гелия-3 — не естественный скачок, а плавный, математически точный подъем, словно направляемая невидимой рукой. «Диверсия?» — мысль пронзила нарастающий белый шум, острая и ясная, как удар тока. «Кто? Кларк? Нет, он не способен… Мейер? Её отдел имел доступ к первичным контурам… Зачем? Ради денег? Или просто чтобы всё сгорело?» Горечь, ярость от предательства и бессилия смешались с холодным ужасом в один клубок, застрявший в горле.
Белый свет сгустился. Стал плотным. Весомым. Ощущение пола под ногами исчезло. Вибрация «Гелиоса-9», его мощное, ритмичное гудение, сменилось далеким, искаженным эхом. Я перестал видеть руки. Перестал ощущать тело. Осталось лишь растянутое в бесконечной белизне сознание. Библиотека знаний — формулы квантовой хромодинамики, расчеты термоядерного синтеза, чертежи гравитационных ловушек — начала рассыпаться. Страницы памяти превращались в пепел: запах старого кофе в университетской лаборатории, первая победа на олимпиаде, усталая улыбка Сандры после долгой смены… Всё исчезало, не оставляя следа. «Нет! Держись! Хотя бы ядро… Хотя бы кэш!» — отчаянная попытка схватиться за ускользающие обрывки была жалкой и бесполезной.
«Формула…» — последний островок ясности в этом море растворения. «Она была верна… Математика… не лжёт…» — отчаяние смешалось с горьким, всепоглощающим пониманием. «…но мир… не был готов… для такой силы… без мудрости… без…» Мысль оборвалась.
Резкий, пронзительный писк — не из внешних динамиков, а внутри самого черепа, в том месте, где раньше был мозг. Как будто лопнула последняя несущая балка. Данные о тех злосчастных 5,7% исчезли. Растворились. Белый свет на мгновение пульсировал, стал ярче тысячи солнц, но без тепла. Только чистая, всепоглощающая энергия распада. Я чувствовал, как трещит сама ткань моего существа, моего «я». Личность. Эдриан Митчелл. Ученый. Гений. Неудачник.
«Падаю…» — последняя искра воли, отчаянный жест души в пустоте. «Вперёд… Пытаясь…»
Тишина.
Не пустота. Тишина после. После взрыва. После конца всего. Ни мыслей. Ни ощущений. Ни «я». Ни «было». Ни «будет». Только… плавающее, безобъектное осознание самого факта небытия. Длилось ли это мгновение? Или вечность, сжатая в безвременную точку? Понять было невозможно. Не было инструментов. Не было точки отсчета. Ни страха, ни покоя. Ничего. Чистое, безликое есть несуществования.
Потом — толчок. Не в пространстве. В самой сущности. Жестокий, выворачивающий наизнанку, разрывающий эту тишину на клочья. Как будто вселенную схватили за края и швырнули в гигантскую центрифугу хаоса.
ВЖЖЖЖЖ!
Резкий, пронзительный звук, похожий на визг перегруженных турбин или рвущейся металлической арматуры, впился в самое нутро только что зародившегося восприятия. Свет. Но уже не белый, а тусклый, грязно-желтый, мелькающий сквозь узкую щель, давящий на незрячие пока глаза. И холод. Леденящий, пронизывающий до несуществующих ещё костей, абсолютно чуждый после невесомости небытия. И теснота. Ужасающая, давящая, невыносимая теснота, сковывающая каждое, пока ещё неосознанное, движение.
«Что?! Где?! Лаборатория? Взрыв?!» — паника, чистая, животная, первобытная, ударила по примитивному сознанию, заточенному только на выживание. Инстинкт вопил: выбраться! Из этого холода! Из этой темноты! Из этой душащей тесноты!
Я рванулся изо всех сил. Уперся во что-то мягкое, податливое, но непреодолимо упругое. Задыхался. В только что сформировавшиеся легкие хлынуло что-то жидкое, вязкое, липкое, перекрывая доступ к такому желанному воздуху. «Удушье? Отравление?! Чёрт!» — мысль была смутной, неоформленной, но от этого не менее жуткой.
— У-у-уа-а-а-а-а-а!
Звук вырвался сам собой. Высокий, визгливый, полный немыслимого ужаса, беспомощности и чисто физической боли от первого вдоха жидкости вместо воздуха. Мой звук. Звук нового, беспомощного существа.
Свет внезапно стал ярче. Давящая теснота ослабла, сменившись ощущением скольжения, проталкивания сквозь узкий, сопротивляющийся туннель. Что-то огромное, теплое и мокрое сдавило, протащило куда-то. Я падал. Короткое, стремительное падение. Удар о что-то холодное, шершавое, пахнущее пылью, потом, старой кровью и… соломой? Холод обжег всю поверхность кожи, такую новую и нежную, заставив содрогнуться всем крошечным тельцем.
Воздух — настоящий, ледяной, насыщенный странными, отвратительными запахами: едкий дым чадящего факела, сладковато-тяжелый дух крови, кислый смрад немытого тела, прель и гниль — ударил в открытые легкие. Я задыхался, пытался вдохнуть полной грудью, но вместо воздуха издавал лишь новые, душераздирающие вопли, сотрясавшие моё хрупкое существо.
— Уа-а-а! У-у-у! А-а-а!
«Где я?! Что происходит?! Лаборатория? Взрыв? Белый свет! Сандра!» — обрывки памяти Эдриана Митчелла, как осколки разорвавшейся гранаты, впивались в примитивное сознание младенца, вызывая лишь новую, неконтролируемую волну паники и хаоса в нервной системе. Я пытался пошевелить руками — крошечные, беспомощные конечности дернулись в воздухе хаотично, не слушаясь. Попытался открыть глаза — свет резал, всё было расплывчато, заполнено гигантскими, неясными тенями и пятнами цвета. Мир был враждебным, непонятным, слишком громким, слишком пахнущим, слишком реальным после белой пустоты.
Надо мной склонилось огромное, размытое лицо. Женское. Я различил тёмные, слипшиеся от пота пряди волос, падающие на лоб, глубокие тени под глазами, полными немыслимой усталости, боли и… какого-то дикого, первобытного облегчения? На виске запёклась тёмная полоска крови.
— Тихо… тихо, солнышко… — хриплый, срывающийся голос, похожий на шелест сухих листьев, пробился сквозь мои вопли. Грубые, но невероятно осторожные руки подхватили меня, прижали к чему-то мягкому, тёплому, влажному и сильно пахнущему молоком и потом. Тепло от этого прикосновения было почти шоком после леденящего холода. — Всё… всё позади… Выжил… Крепкий мой… Эд… Будешь Эдом…
Запах молока, смешанный с солоноватым потом и едва уловимым железом крови, голос, низкий и усталый, но несущий странное успокоение — всё это на миг пересилило панику и обрывки чужой памяти. Инстинкт, глубже любых воспоминаний о реакторах и формулах, заставил захлебнуться, всхлипнуть, бессознательно потянуться крошечным ртом к источнику тепла и этого голоса, обещающего безопасность.
«Не лаборатория…» — мелькнуло смутное, едва уловимое осознание сквозь пелену младенческого ужаса. «Не белый свет… Это… другое… Что-то древнее… примитивное…» — ужас начал медленно отступать, сменяясь всепоглощающей, животной усталостью, сковывающей каждую клеточку нового тела. «Кто… я?.. Где… я?.. Что… за место?..»
Темнота, на этот раз не растворения, а полного истощения крошечного организма, снова накрыла с головой. Последнее, что я успел ощутить — ритмичное, гулкое биение чужого, усталого сердца под щекой и солёный, горьковатый вкус на своих крошечных губах. Слёз? Его слёз? Моих? Слёз, которых не знал Эдриан Митчелл в свои последние секунды в ослепительной белизне синтеза.
P.S. Привет всем! Это автор. Эту главу я переписывал не раз (думаю, модераторы видели, как я загружал пролог несколько раз). Пожалуйста, оставьте отзыв в комментариях. Это одна из моих первых работ в качестве автора, поэтому буду очень благодарен за фидбэк. Спасибо!