Мир проклял мое существование.

Мир проклял моё существование. Не то чтобы он делал это с особой страстью — скорее, с ленивым безразличием, с каким отряхивают с одежды пыль. Я лежал на промозглой земле, ощущая, как последнее тепло покидает мое тело, словно вода уходит в песок. Прохожие спешили мимо, их взгляды скользили мимо, будто я был не человеком, а чем-то неприятным и липким, не заслуживающим даже мимолётного внимания.

Голод сводил желудок в тугой, болезненный комок, а сквозь тупую боль в боку и рёбрах моё измученное тело всё ещё пыталось подчиниться древнему инстинкту — подняться, сделать шаг, выжить.

Этот мир отверг меня с самого начала, как чужеродный элемент. Он проклял моё существование, и теперь мне оставалось лишь брести по его бескрайним просторам, бесцельно ища то ли спасения, то ли хоть какого-то смысла в этом шествии.

Моё лицо скрывала незримая пелена,та самая, что поглотила моих родителей. С тех пор люди сторонятся меня, избегают встретиться взглядом — словно моя судьба заразна.

Кто я? В чём моё предназначение? Глупые вопросы, на которые у меня не было ответов. Для них я — всего лишь тень, помеха на пути, нечто, что вызывает лишь страх и брезгливость. И всё же, даже в этой кромешной тьме, я продолжал идти, цепляясь за жалкие остатки жизни, которых почти не осталось.

★ ★ ★

— Шевелись, тварь дрожащая! За какие деньги я тебя приютил, как думаешь?! — хрипел хозяин фермы, обрушивая плеть на спину немощного старика.

Старик был живописным воплощением измождения — кожа да кости, обтянутые пергаментом. Его руки, больше похожие на сучья, судорожно впились в древко лопаты, последнюю точку опоры, что удерживала его от падения в грязь. Он едва стоял, но продолжал механически копать, копать — наверное, в надежде, что этот труд принесёт ему вожделенную корку хлеба.

Воздух был густым и тяжёлым, пропахшим потом, навозом и сыростью. Даже блеяние коз вдалеке звучало уныло и жалобно. Всё здесь, от забора до неба, было одной большой клеткой.

— А ты чего уставился, выродок?! — хозяин внезапно перевёл на меня свой взгляд, полный немой злобы. Я не успел отвести глаза, как плеть со свистом рассекла воздух и обожгла лицо. Мир поплыл, ноги подкосились, и я рухнул в пыль. В ушах зазвенело.

— Омерзительно… — сквозь зубы процедил он. — Зачем я впутал в свой дом эту падаль.

Его шаги, тяжёлые и гулкие, удалились, растворившись в прохладе амбара.

Мы остались одни — старик, едва стоящий на ногах, и я, распластанный в грязи. Ветер трепал наши лохмотья, а солнце палило без тени милосердия.

Я лежал, чувствуя, как по щеке из проступившей раны медленно ползёт тёплая капля. Ветер поднимал облака пыли, и она тут же прилипала к коже, смешиваясь с кровью и потом. На мгновение мне показалось, что я могу просто исчезнуть здесь, раствориться, и никто даже не вспомнит, что я когда-то существовал.

Ко мне, с трудом переставляя ноги, подошёл старик. Его руки дрожали, а дыхание хрипело, будто каждое движение стоило ему невыносимых мук. Он не сказал ни слова — лишь помог подняться, положив свою шершавую ладонь мне на плечо. Его глаза, полные усталости и боли, смотрели на меня не как на «выродка», а как на человека.

— Терпи, — едва слышно прошептал он. — Терпи и дыши.

Его голос был слабым, но в этих словах таилась тихая, непоколебимая сила.

Солнце поднималось всё выше, опаляя нас своим светом. Рабов на дворе становилось больше; их крики и удары плети сливались в оглушительную какофонию, где не было места ни жалости, ни надежде.

Но внутри меня, в самой глубине, начало тлеть чувство, которое я давно похоронил. Это была не надежда и не вера — это был тихий, едва заметный гнев. Он копился, как уголь под пеплом, ещё слабый, но уже живой.

Ближе к обеду нас, обессиленных, погнали к сараю. Толпа рванула вперёд, сбивая с ног и унося последние силы. Я шёл, спотыкаясь, и, едва добравшись, рухнул на землю. Я протянул руку, пытаясь подняться, но рядом швырнули чёрствый кусок хлеба и тут же ударили сапогом по лицу. В глазах потемнело, мир превратился в мутное пятно.

— Вы только взгляните на него! Развалился тут… Жри давай, работа никто не отменял! — хозяин осклабился, его слова потонули в язвительном хохоте слуги.

— Господин… разве вы не знаете? — голос слуги внезапно задрожал. — Это тот самый проклятый… Его деревня сгорела дотла. Говорят, куда бы его ни увезли, наутро поселения обращаются в пепел…

Хозяин брезгливо покосился на меня, словно на заразу. Он снял сапоги, испачканные моей кровью, и с отвращением швырнул их слуге.

— Фу… выкинь эту дрянь и принеси мне новые! — буркнул он, морщась.

Слуга покорно умчался, а я остался лежать, сжимая в руке твёрдый кусок хлеба, который казался уже не едой, а насмешкой.

Я лежал, сжимая в руке хлеб, который потерял вкус, оставшись лишь горьким напоминанием о моей доле. Но хуже боли было ощущение чужих взглядов.

Рабочий двор замер. Рабы, ещё мгновение назад рвавшиеся к пайкам, оборачивались ко мне. В их глазах не было жалости — лишь настороженность, смешанная с отвращением. Они перешёптывались, крестились, прятали лица.

— Это он… проклятый…

—Из-за него горят деревни…

—Надо держаться подальше, а то беда накроет всех…

Их слова жгли больнее плети. Каждый взгляд был камнем, брошенным в мою сторону. Старик, что прежде помог мне, стоял поодаль; в его глазах застыла жалость, отравленная страхом.

Воздух стал тяжёлым. Тишину нарушали лишь хриплое дыхание и треск кузнечиков. Даже палящее солнце казалось чужим. Я понял: хозяин мог избить меня, но настоящая пытка — это когда даже такие же, как я, отвернулись.

Я опустил голову, не в силах выдержать их взгляды. Хлеб в руке стал камнем. А в груди, где тлел гнев, рождалось новое чувство — холодное, как сталь.

Когда все разошлись, я почувствовал, как внутри растёт пустота. Но вдруг рядом раздался тихий скрип шагов.

— Поднимись, сынок, — прошептал знакомый голос.

Я поднял глаза — передо мной стоял тот самый старик. Его лицо было изрезано морщинами, глаза мутные, затянутые дымкой. Он опирался на лопату, протянув ко мне свою сухую, натруженную ладонь.

Я поколебался, боясь, что он отпрянет. Но его рука не дрогнула. Он помог мне подняться, и в этом прикосновении была непоколебимая доброта.

— Не слушай их, — произнёс он мягко, но твёрдо. — Я не вижу того, что они видят. Слеп я давным-давно. Мир для меня — звуки да прикосновения. А проклятия… — старик чуть улыбнулся, — проклятия живут лишь в глазах тех, кто боится.

Я всматривался в его лицо, и впервые за этот день сердце дрогнуло — не от страха, а от странного тепла.

— Для меня ты не чудовище, — продолжил старик, опускаясь рядом на бревно. — Для меня ты просто мальчишка. Не верь им. Даже если тьма вьётся вокруг, помни: свет может зажечься в самой глубокой ночи.

Его слова впитывались в меня, как вода в иссохшую землю. Впервые я ощутил, что не один.

★ ★ ★

Рабочий день тянулся, словно бесконечная пытка. Мы сгибались над полями, падали и поднимались под крики надсмотрщиков. Жара обжигала, пыль въедалась в кожу. Но я не мог забыть взгляды рабов — их презрение прожигало сильнее солнца.

Когда солнце скрылось за горизонтом, небо окрасилось в багрянец. Рабов загнали в сарай, но я не пошёл внутрь. Я выбрался на край поля и лёг на жёсткую траву.

Надо мной раскинулось бездонное небо, усыпанное звёздами. Они мерцали холодным светом, будто тысячи равнодушных глаз. Я вглядывался в этот хоровод, и сердце сжималось от тоски и надежды.

«Кто я?» — спросил я в темноту.

Ответа не было.Лишь шелест травы и далёкий крик ночной птицы.

Я вспоминал слова старика. Но если проклятие лишь в головах людей, почему ненавидят все? Почему я родился мишенью для чужого страха?

Слёзы подступали, но я сжал кулаки и продолжал смотреть на звёзды. Я искал ответ: в чём моё предназначение — стать чудовищем или доказать, что даже во тьме может жить свет?

Мои мысли пронзил оглушительный взрыв, разорвавший ночную тишину. Воздух содрогнулся, земля дрогнула подо мной. С фермы взметнулось зарево, ослепительное и яростное.

В глаза ударил едкий дым, пахнущий гарью и смертью. Я закашлялся, но куда сильнее был страх, сжимающий сердце.

— Неужели… всё правда?.. — мелькнуло в голове. — Неужели это из-за меня?

Пламя пожирало ферму, его отсветы плясали в моих глазах. Вспышка ужаса сменилась отчаянной решимостью.

— Старик… он ведь там! Он не увидит огня! — вырвалось у меня.

Я сорвался с места. Ноги, едва державшие меня, гнали вперёд. Я влетел в клубы дыма, каждый шаг отдавался болью.

Я вбежал во двор и замер. Перед главным домом, объятый пламенем, корчился хозяин. Он пытался сбить огонь, но его крики тонули в гуле безумия.

Рабы с перекошенными лицами окружили его. Кто-то бил обугленной палкой, другой пинал сапогом. В их ухмылках не осталось ничего человеческого — лишь жажда мщения.

Запах горящей плоти давил на грудь. Я смотрел на эту картину, и во мне смешались страх и пугающее понимание: мир рушился, и в этом хаосе не было ни власти, ни закона.

Я рванул к хлеву. Дым резал глаза, огонь уже подбирался к сараю. Я ввалился внутрь.

— Старик! — сорвалось с моих губ хрипло. — Ты здесь?..

Только треск огня. Я кинулся вглубь и увидел его. Он сидел, прислонившись к столбу, лицо спокойное, но губы дрожали.

— Я знал, что ты придёшь… — прошептал он.

Я схватил его за плечи, чувствуя, как он лёгок.

— Всё горит! Надо идти! — почти закричал я.

Он не сопротивлялся, лишь кивнул, и в его слепых глазах я увидел обречённую ясность.

Мы вывалились из горящего хлева. Огонь ревел за спиной. И вдруг — резкий, сладкий женский смех. Он пронзил хаос, заставив меня обернуться.

Над двором, в воздухе, сидела женщина. Ведьма. Её силуэт светился в отблесках пламени, а рыжие волосы развевались, словно огненные языки. Её лицо было пугающе прекрасным, а в глазах пылало возбуждение. Она смаковала хаос, наблюдая, как горят заживо те, кто не успел сбежать.

Её смех, чарующий и отравленный, отзывался в душе ледяным ужасом.

Ведьма заметила нас. Её алые глаза, как расплавленный металл, впились в нас. Мы замерли, скованные холодным страхом.

В следующее мгновение она исчезла и возникла прямо перед нами. Её лицо оказалось так близко, что я видел каждую черту её нечеловеческой красоты. Она наклонилась, вглядываясь в меня. Усмешка медленно сползла с её лица, сменившись настороженностью, затем — растерянностью и, наконец, чистым ужасом.

Будто под слоем грязи и боли она разглядела нечто, чего боялась больше всего.

— Айден… — прошептала она, и её голос дрожал, словно она произносила собственный приговор.

В тот же миг огонь, бушевавший вокруг, погас. Пламя исчезло, будто его и не было. Лишь сизые клубы дыма поднимались в небо.

Ведьмы тоже не стало. Она растворилась в ночи, оставив после себя лишь ледяную тишину.