Власть 1
— Ну, привет, — наконец отвечаю я, не убирая из голоса настороженности. — И что нужно «лидеру умеренной фракции культа» от меня?
Он еле заметно моргает, будто проверяя, верно ли выбрал тон, потом снова склоняет голову — достаточно низко, чтобы выглядеть уважительно, но не рабски.
— Прежде всего, — мягко начинает Петельгейзе. — Передать, что госпожа Пандора довольна беседой с вами. И поручила мне впредь оказывать вам всяческое содействие в пределах моих полномочий.
— Содействие, — повторяю я, прикидывая слово на вкус. — Звучит расплывчато. Чем именно ты собираешься быть мне полезен?
Он поднимает взгляд.
— Обеспечение ресурсами, информацией, контактами. Умеренная фракция давно работает в этом регионе: убежища, поставки, местные посредники. Вы — новый Архиепископ. У вас есть право распоряжаться тем, что мы уже подготовили… если сочтёте это нужным.
Фраза сказана осторожно, как шаг по тонкому льду. Похвально.
— То есть Пандора послала тебя, — я слегка прищуриваюсь. — Чтобы ты помог мне обжиться на новом месте?
— В том числе, — без тени улыбки подтверждает он. — Но прежде всего — чтобы не тратить ваше время на мелочи. Логистика, распределение людей, подбор подходящих последователей… простите, подданных… — он запинается, но быстро берёт себя в руки. — Всей этой рутиной могу заняться я. Разумеется, подчиняясь вашим решениям.
Нравится, как он мгновенно исправился.
— Ладно, — говорю я. — Допустим, ты будешь моим… помощником.
Он едва заметно дёргается, но не возражает.
— Впрочем, — продолжаю я, делая шаг ближе. — Раз уж ты так горишь желанием «содействовать», начнём с главного. Мне не нужны люди, которые считают, что служат ведьме, Пандоре, кому‑то ещё, а меня терпят по пути. Те, кто встал на колени в зале, — уже мои. А ты?
Петельгейзе выпрямляется. Несколько ударов сердца — моего и десятков других, вплетённых в мой ритм, — проходят глухим фоном, пока он подбирает ответ.
— Я… — медленно произносит он. — Уже давно принадлежу Ведьме Зависти.
Я приподнимаю бровь.
— Забавная формулировка, учитывая, что Ведьмой Зависти я не являюсь.
— Ведьме… как греху, — осторожно поправляется он. — Не как личности. Я отдал свою жизнь тому, чтобы её воля могла проявляться в этом мире.
Сказано коряво, но суть ясна: он пытается вписать меня в уже сложившуюся у него схему, не перечёркивая собственной преданности. Ищет способ совместить верность и новый центр тяжести. Терпимо.
Я слегка наклоняю голову.
— Значит, правильно будет считать, — подытоживаю. — Что теперь ты — мой. Пока не докажешь обратное.
Он опускает взгляд и падает на одно колено — без театральщины, привычным, отработанным движением.
— Если вы примете моё служение, господин Регулус, — тихо говорит он. — Тогда да. Я — ваш.
Внутри что‑то едва ощутимо отзывается — то же чувство, что в зале, где десятки тел склонились разом. Только здесь нет ритуала, заранее отрепетированной сцены. Есть одно его решение. Это мне куда приятнее.
— Приму, — коротко киваю. — Но учти: моё — это не украшение и не почётный значок. Называешь себя моим — значит, отвечать за тебя буду я. И спрос с тебя будет соответствующий.
Петельгейзе склоняет голову чуть глубже.
— Это не меньше, чем я надеялся услышать, — произносит он. — Позвольте тогда хотя бы сопроводить вас обратно в убежище и показать, что уже подготовлено к вашему распоряжению.
— Веди, — бросаю я.
Он поднимается и идёт впереди по тропе, осторожно выдерживая дистанцию. Я следую за ним, снова прислушиваясь к общему биению множества сердец, связанных с моим. Их много. И это всего лишь начало.
____
Первые дни в культе оказываются удивительно… скучными.
Мне выделяют отдельное крыло — бывшее, по словам Петельгейзе, хранилище особенно ценных реликвий. Теперь здесь мои комнаты, небольшой зал для встреч, тренировочное помещение с укреплёнными стенами. Пандора, разумеется, появляется ещё пару раз, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке, но вскоре исчезает по своим делам. Архиепископы Чревоугодия тоже растворяются, оставив за собой ощущение ярмарки, которая внезапно свернулась и уехала за горизонт.
А дальше наступает тишина.
Культ живёт своим узким, душным распорядком. Утренние сборы, шёпотные проповеди о грехе как пути к силе, смены караулов, вылазки небольших групп в ближайшие деревни за сведениями и припасами. Всё это гудит где‑то на периферии. Стоит мне выйти в коридор — люди расступаются, кланяются, замирают. Стоит войти в зал — разговоры обрываются. Сначала это забавно. Потом — просто надоедает.
— На данный момент, — докладывает Петельгейзе, стоя передо мной с аккуратно сложенной кипой бумаг. — У нас нет поручений, требующих вашего непосредственного вмешательства. Госпожа Пандора считает, что вам необходимо время… адаптироваться к новым возможностям.
Иными словами, они сами пока не решили, куда именно выгоднее меня приставить.
— Значит, — лениво тяну я, развалившись в кресле. — У меня куча людей, оружия, припасов, и при этом вы не предлагаете ни одной задачи, достойной внимания.
Он чуть склоняет голову.
— Мы стараемся не тревожить вас по пустякам.
Я тихо цокаю языком.
— Забавные вы. Люди годами мечтают о свободе от обязанностей, а когда её получают, не знают, что с ней делать. Хорошо. Раз у вас нет дел для меня… я сам себе их найду.
Петельгейзе выглядит так, будто хочет что‑то добавить, но в итоге лишь ещё раз кланяется и уходит, оставляя меня в вязкой тишине.
____
Тренировочный зал оказывается самым полезным из всего, что они здесь приготовили.
Каменные стены с вкраплениями тусклого металла, укреплённый пол, обуглившиеся пятна в углах — видно, что магию здесь отрабатывали и до меня. Пара полурасколотых манекенов, старые мишени, груда битого камня. Скромно, но достаточно, чтобы не думать каждый раз о том, как потом отстраивать полбазы.
— Проверим, насколько теперь у меня развязаны руки, — бормочу, вставая в центре.
Поднимаю руку. Кончики пальцев почти касаются пыли в воздухе, которую я тут же отправляю в атаку.
Манекены мгновенно превратились в решето, пока каменная колонна потрескалась и едва держалась.
— Удовлетворительно, — констатирую. — Но грубовато.
Повторяю. Меняю угол. Меняю момент, в который запускаю каждую волну. Заставляю их пересекаться, складываться, гасить друг друга. Не переусердствуя, ведь лишние разрушения ни к чему.
Потом — другой вариант.
Делаю небольшой шар воздуха и отпускаю, наблюдая, как невидимый бур уходит в стену, оставляя после себя идеально ровный круглый тоннель.
Чем дольше играю с комбинациями, тем сильнее раздражает мысль, насколько примитивно пользовался этим раньше. Лупил в лоб, как деревенский силач, которому в руки зачем‑то дали скальпель.
— Регулус‑сан! — от двери раздаётся осторожный голос. — Вы… тут?
Я оборачиваюсь. В проёме, переминаясь с ноги на ногу, стоит один из моих подданных и, пожалуй, один из тех, кого я мог бы назвать другом — Гарс. В руках — потрёпанная колода карт.
— Да, — отвечаю я. — Ты что-то хотел? И почему не постучал?
Он густо краснеет и почти прячет колоду за спину.
— Я стучал! — торопливо оправдывается ог. — Просто… вы не отвечали, Регулус‑сан, и я подумал, может, вы… заняты… но вдруг вы захотите… э‑э… отдохнуть?
— С картами, — уточняю я сухо.
— Ну да… — он виновато улыбается. — Парни говорили, что вы вчера заинтересовались правилами. Я подумал, что могу… объяснить как следует. Если вы позволите, конечно.
С одной стороны — навязчивость. С другой — всё равно ничего более стоящего внимания у них пока нет.
Я размыкаю пальцы.
— Ладно. Заходи.
Через десять минут мы уже сидим на полу в углу зала. Пыль от камней служила свежим шрамом моих экспериментов, но Гарса это, похоже, только сильнее впечатляет.
— Значит так, — с азартом объясняет он, ловко тасуя карты. — Здесь масти не важны, только значение. Собираешь комбинации, стараешься набрать больше очков, чем соперник, но не перейти лимит. Перебор - проигрыш. Но есть особые карты, которые могут менять значение других…
Слушаю вполуха, больше наблюдая за тем, как ведёт себя колода в его руках. Карты скользят, переворачиваются, выскакивают — тот самый «хаос», который он называет случайностью.
Случайность — это всего лишь чьё‑то брошенное «моё». Чужая рука, вмешавшаяся туда, где должен действовать только мой выбор.
— А если, — перебиваю я, — мне нужно, чтобы в следующей раздаче у меня оказалась вот эта комбинация, а у тебя — вот эта? Насколько это, по‑твоему, «портит игру»?
Гарс моргает.
— Э‑э… так не бывает, Регулус‑сан, — растерянно отвечает он. — Ну, то есть… если только вы не… — запинается, не решаясь договорить «подтасовывать».
Мы играем ещё и ещё. Между раздачами я мысленно возвращаюсь к тому, что жизнь здесь достаточно скучная.
— Ещё партию? — с надеждой спрашивает Гарс, в очередной раз отстав на пару очков.
Я бросаю взгляд на манекены, превратившиеся в аккуратные кучки и обломки.
— Ещё одну, — отвечаю я. — Потом мне нужно будет вернуться к делам.
Он радостно восклицает и принимается тасовать с удвоенным старанием.
Дела…
Никаких настоящих дел у меня всё ещё нет. Ни городов, требующих подчинения, ни рыцарей, которых нужно ставить на место, ни воров, посягнувших на моё. Только сырые коридоры, шёпот культа и бесконечная возможность оттачивать то, что теперь по праву принадлежит мне.
Но скука — удобная вещь. В тишине проще слышать собственное сердце. И те десятки, сотни сердец, которые отныне бьются в унисон с моим.
Пока остальные ждут указаний свыше, я буду заниматься тем, что умею лучше всего: делать своё «моё» ещё более совершенным.
____
Скука тянулась так долго, что в какой‑то момент я поймал себя на том, что всерьёз считаю трещины в потолке.
Карты, тренировки, ещё карты, ещё комбинации ударов… Всё это полезно, но слишком замкнуто на этих сырых стенах. Снаружи менялось мало. Я шлифовал своё «моё», не испытывая его ни на чьём «их».
Вечером, когда Гарс, сияя, как ребёнок с новой игрушкой, утащил колоду «потренироваться к завтрашним партиям», зал опустел. Мысль, которая давно крутилась на краю сознания, наконец собралась в одно слово.
— Пора, — вполголоса сказал я.
Не «пора заняться делами культа». Не «пора дождаться указаний Пандоры». Пришла пора для меня.
— Вернуться? — Петельгейзе переспрашивает так тихо, будто стены могут его осудить. — В ваш родной город? Если позволите… — осторожно начинает. — Там до сих пор дислоцированы отряды рыцарей. Верхушка этой страны пристально следит за теми местами после того… инцидента.
Слово неудачное.
— «Инцидента», — повторяю я, прищурившись. — Ты называешь попытку отнять у меня моё право «инцидентом»?
Он сразу же кланяется глубже.
— Простите. Я имел в виду… нападение.
— Так лучше, — киваю. — Нападение рыцарей. Нападение страны, которая решила, что моё право можно безнаказанно втоптать в грязь. Страна, чьи законы объявили меня преступником за то, что я просто защитил своё право на жизнь.
Пальцы сами собой сжимаются в кулак.
— И каковы сейчас формальные границы власти этой страны надо мной? — добавляю уже лениво. — Не припомню, чтобы давал им на это право.
Петельгейзе молчит. Здесь любой ответ действительно будет лишним.
Я поднимаюсь.
— Готовь всё необходимое, — приказываю. — Я хочу быть там к ночи. Без фанфар, без свиты. Ты останешься здесь.
Он склоняется в поклоне.
— Будет исполнено, господин Регулус.
Ночью меня снова встречает тот же запах, что тогда: сырая земля, тяжёлый влажный воздух. Только раньше в нём густо стояла кровь, а теперь — лишь дым редких факелов на окраинах.
Я стою на пригорке и смотрю вниз.
Город — тот самый. Достаточно перемен, чтобы понять: прошло достаточно времени. И достаточно постоянства, чтобы не притворяться, будто это чужое место. Где‑то выросли новые дома, где‑то торчат недостроенные стены, крыши залатаны кое‑как. Но рисунок улиц, повороты переулков, странный изгиб главной площади — всё прежнее.
Я неторопливо спускаюсь.
Память ведёт по старому маршруту сама, без усилий: вниз по главной, направо у колодца, мимо лавки торговца тканями, который когда‑то пытался обсчитать нас на пару медяков…
Я не ускоряю шаг, нарочно держу спокойный темп.
Дом родителей на своём месте. Небольшой, с низкой крышей, когда‑то выкрашенный в выцветший зелёный. Штукатурка осыпалась ещё сильнее, чем раньше, но окна целы. В одном — тусклый свет.
Внутри кто‑то движется. Различаю две фигуры: сгорбленная женская спина у стола и силуэт мужчины у печи. Волосы слегка поседели, плечи осели, движения стали медленнее. Но это они.
Мои родители.
Те самые, что когда‑то смотрели на меня так, будто не могли решить, кто я им: сын или чужой, которого нужно бояться.
Я остаюсь в тени, и они меня не видят. Занавеска у окна — всё та же, с кривыми швами, которую мать когда‑то гордо показывала соседкам.
Мог бы постучать. Войти. Сказать: «Я жив. Я — ваш». И посмотреть, что они сделают. Будут ли плакать, упадут ли на колени, попытаются ли оправдаться за тот день, когда, дрожа, молчаливо позволили рыцарям назвать меня преступником. Или просто отвернутся, предпочтя считать, что их жизнь пошла дальше.
Ответ я знаю.
— Они не мои, — тихо произнес я.
Не потому, что кровь перестала быть кровью, а потому, что в тот день они сами отдали право решать за них чужому закону. Своё «моё» они вложили не в меня, а в уверенность, что «так будет правильнее», «так безопаснее», «так сказали те, кто знает лучше».
Я не вытаскиваю людей из чужого «моё», если оно не лезет к моему.
Они тогда не пришли за мной. Не стали спорить с рыцарями. Не бросились под мечи — и я этого от них и не ждал. Но именно в тот момент они потеряли право претендовать на место в моём.
— Живите, — говорю им сквозь стекло, через которое они всё равно не услышат. — В своём маленьком «их». Это ваш выбор. Он и останется вашим. Отбирать его я не собираюсь.
Разворачиваюсь и ухожу, не оставив ни царапины на двери, ни трещины в стене. Не из великодушия. Это всего лишь честность.
К её дому ноги выводят уже сами.
Не к её — к тому, который когда‑то был её.
Свет в двух окнах, детский смех — даже сквозь стены слышно, как кто‑то бегает, что‑то роняет. Мужской голос ворчит, женский отвечает — мягко, привычно. Я не сразу узнаю в этом голосе её, пока не прислушиваюсь к интонациям, знакомым до боли.
Когда‑то она смотрела на меня с тем выражением, каким люди любят изображать преданность. Говорила, что «всегда будет рядом», что «мы справимся».
Через приоткрытую занавеску видно: мужчина в полурасстёгнутой рубахе подкидывает ребёнка на руках. Она смеётся. На пальце блестит кольцо.
Вор.
Определение рождается спокойно.
Человек, занявший место, которое когда‑то считалось моим. Не потому, что я претендую на неё сейчас. А потому, что раньше она сама называла себя моей — и это «моё» оказалось для неё достаточно лёгким, чтобы сменить его на другое, стоит только измениться обстановке.
— Забавно, — шепчу я, чувствуя, как внутри поднимается холодная пустота. — Люди любят говорить о «чувствах», а обращаются с ними, как с дешёвыми вещами. Сегодня — твоё, завтра — уже нет.
Окончательное решение формулируется уже на площади.
По рассказам я знаю: именно здесь стояли рыцари. Здесь зачитывали обвинения, складывая в длинный список мои «преступления»: защиту своего, отказ подчиниться, нежелание отдать то, что принадлежало мне.
— Эта страна объявила меня не правым, — говорю я ночи. — Эта страна узаконила попытку кражи моего. Здесь выстроили систему, которая решает, что право на своё действует только пока оно удобно тем, кто наверху.
Я поднимаю взгляд туда, где вдалеке, на холме, темнеет дворец местного наместника. Ещё дальше, за пределами города, — столица, королевский двор, вся эта аккуратно сложенная надстройка, которой так нравилось прикрывать чужое «их».
— Значит, — тихо подытоживаю. — Пора урезать это «их» до приемлемого размера.
Я не собираюсь вычищать всех подряд. Крестьяне, ремесленники, лавочники, дети живут в рамках навязанных им правил. Большинство даже не пыталось отнять моё: у них на это не хватило бы ни силы, ни смелости. Но те, кто эти правила писал, утверждал и заставлял исполнять… верхушка. Те, кто решил, где заканчивается моё право на моё.
Стражу я прохожу одним взмахом руки. Они даже не успевают осознать, что случилось: в следующую секунду от их тел осталась лишь бесформенная груда из мяса и плоти. Короткими, точными движениями убираю караулы, вставшие на пути, стираю их из картины этого мира, даже не задерживаясь.
Первыми падают не король и не его ближайшие советники. Начинаю с тех, чьи решения докатились до моего города, как приказ «навести порядок». Командиры рыцарских орденов. Пара герцогов, на землях которых тренировались их войска. Несколько советников при дворе, чьи подписи стоят под указами о подавлении «беспорядков».
Я не устраиваю представлений. Никаких речей, никаких площадей, никаких показательных казней. Просто прохожу сквозь их жизни, как острое лезвие сквозь плотную ткань.
В одном кабинете мужчина средних лет склонился над картой, вычерчивая маршруты патрулей. В следующее мгновение его тело превратилось в кашу, даже не успев понять, что произошло. В другом крепкий старик с орденами на груди поднимается, чтобы встретить вошедшего с докладом, и тут же падает, лишившись головы. В коридоре придворный советник, спешащий на ночное совещание, делает шаг — и его тело падает на пол с дырой в груди .
Каждый раз, когда в пол ударяется очередной мёртвый вес, я на секунду прислушиваюсь к общему шуму власти в этой стране. Он становится тише. Менее многоголосым. Меньше голосов, уверенных, что они имеют право навязывать своё «надо» чужому «моё».
До королевских покоев добираюсь в конце.
Тронный зал пуст. Ночной час, король не любит сидеть «для вида». А вот в личных покоях — свет.
Вхожу так же, как и в любой другой дом этой ночи.
Внутри — двое.
Старый король, измученный, с лицом, на котором слишком много морщин для человека, привыкшего к повиновению. И юноша — уже не ребёнок, но ещё не мужчина. Те же черты в очертаниях подбородка и линии носа. Принц.
Король сидит в кресле, склонившись над письмом. В момент, когда я вхожу, перо лишь касается бумаги. Принц стоит у окна, глядя в темноту. В его позе неприятная смесь юношеского идеализма и зарождающейся усталости от чужих решений.
Подхожу к королю первым. Говорить смысла нет. Свой выбор он сделал давно, когда подписывал тот самый указ, санкционирующий «жёсткие меры» против «опасного преступника» в далёком, неважном для него городе. Тогда я был для него всего лишь строкой в донесении.
Одним движением превращаю его в бесформенную массу и останавливаюсь напротив принца.
В его глазах всё происходит разом: глухой удар, тело и я — стоящий там, где секунду назад никого не было.
Рука тянется к мечу на поясе.
— Не советую.
Он замирает. Взгляд — острый, цепкий. Не похожий на мутные глаза придворных, привыкших видеть только удобное.
— Кто ты? — хрипло спрашивает он. — Как ты сюда…
Я слегка наклоняю голову.
— Тот, чьё «моё» твой отец когда‑то объявил преступлением, — отвечаю я. — Тот, чью жизнь эта страна попыталась забрать во имя своего «порядка».
Делаю шаг ближе. Между нами остаётся всего пара метров. Одного движения хватит, чтобы размазать его по полу.
— Сегодня, — продолжаю ровно. — Я почти закончил вычёркивать тех, кто поднял руку на моё. Осталась одна деталь.
— Какая? — сквозь зубы спрашивает он, сжимая кулаки до белых костяшек.
— Власть, — спокойно отвечаю я. — Её нельзя просто разбить и бросить. Если разрушаешь чужое «моё», не предлагая ничего взамен, получается свалка, где каждый хватает то, что плохо лежит. Меня это не устраивает. Создавать хаос ради хаоса — пустая трата сил.
Задерживаю на нём взгляд.
— Поэтому у тебя есть выбор.
Слово бьёт его врасплох.
— Выбор? — переспрашивает он.
— Вариант первый, — спокойно перечисляю. — Ты попытаешься сражаться, дотянешься до клинка, заорёшь, поднимешь стражу. И умрёшь. Быстро, без особых мучений. В этом мире нет ничего, что успеет добраться до меня раньше, чем я решу, что твоё сердце должно остановиться.
Он молчит, дышит всё чаще, пока я делаю короткую паузу.
— Второй вариант, — продолжаю.
Он сглатывает.
— Какой?
— Ты признаёшь, — тихо говорю я. — Что всё, что осталось от этой страны, — не их и не твоё. Моё. Что её законы для меня больше не значат ничего, а моё слово станет законом для тебя. Не для всех подряд — для тебя. Ты будешь лицом, печатью и голосом того, что я решу. Моим наместником. Моим представителем.
Он впивается зубами в губу, пока не выступает кровь.
— Ты предлагаешь мне… предать? — выдыхает. — Отца, страну, людей?
Я приподнимаю бровь.
— Забавно, — в голос сам собой просачивается смех. — Твой отец предал меня, даже не зная имени. А люди… — пожимаю плечами. — Люди живут при любой власти, пока кто‑то гарантирует им, что их «моё» останется в покое.
Подхожу почти вплотную. Теперь расстояние — полшага.
— Я не прошу тебя любить меня, — произнес я. — Это сделка. Ты получаешь жизнь. Возможность сохранить то, что ещё можно спасти. Я — представителя, который будет проводить мою волю, не подстраивая её под прихоти местной знати.
Он смотрит на тело отца. На письмо, под которым чернила смешались с кровью. На мои пустые руки — без меча, без крови.
— Если… я соглашусь, — медленно произносит он. — Какова будет… формальная граница твоей власти надо мной?
Знакомый вопрос, от чего я невольно усмехаюсь.
— Формально, — отвечаю. — Ты останешься королём. Фактически станешь моим. Твоя жизнь, твоя власть, твои решения войдут в состав моего. Я не стану указывать, что тебе есть на завтрак и какого цвета занавески вешать. Но любое решение, касающееся того, что я признаю своим, ты примешь только так, как скажу я. Или не примешь вообще, если того захочу я.
Он тяжело выдыхает.
— И отказ?
— Отказ — тоже выбор, — спокойно отвечаю. — Откажешься — умрёшь здесь и сейчас. Без показательных сцен, без унижений. Просто оборвётся жизнь, которая могла бы пригодиться, но пошла другим путём.
Тишина тянется вязко.
Он стоит между мной и телом отца, и в глазах по очереди вспыхивают страх, ненависть, отчаяние, тошнотворная злость на сам факт такого выбора. И поверх всего — упрямое желание найти третий путь, которого нет.
— Тогда… — губы дрожат, но слова звучат чётко. — Я… принимаю. Я буду служить тебе. Безоговорочно.
Я какое‑то время просто смотрю на него, оценивая. В этом решении нет благородства, нет геройства. Есть инстинкт жить и мысль, что так можно хоть что‑то сохранить.
Меня это устраивает.
— Хорошо.
Поднимаю руку и касаюсь кончиками пальцев его груди — там, где под кожей бьётся сердце.
Благословение откликается сразу. На миг всё вокруг становится прозрачным: слышу не только его сердце, но и далёкие удары сотен других, уже вплетённых в мой ритм. К этому хору добавляется новый звук — свежий, сильный, ещё не знающий, что такое делить часть нагрузки с кем‑то ещё.
— С этого момента, ты — мой. Не как вещь, лежащая на полке, а как часть того, за что отвечаю я. Твоё «да» и твоё «нет» в пределах твоей жизни теперь привязаны к моему.
Он вздрагивает всем телом, словно его окунули в ледяную воду. На секунду взгляд мутнеет, потом проясняется. Теперь, прислушиваясь, я отчётливо различаю его сердце среди остальных.
— Понимаешь?
— Да… — шепчет он. — Понимаю, господин…
— Регулус, — подсказываю я. — Архиепископ Жадности. Тот, кто называет своё «моё» законом.
Я поворачиваюсь к телу короля.
— Завтра ты объявишь, что твой отец умер внезапной смертью, — диктую, не оборачиваясь. — Поклянешься перед народом сохранить порядок и стабильность. Начнёшь «слушать голос простых людей», «очищать страну от коррумпированной знати», «строить более справедливое государство».
Кидаю на него косой взгляд через плечо.
— А по факту будешь просто честно выполнять мою волю. Мы поняли друг друга?
— Да, — отвечает он. Голос ещё дрожит, но в нём уже слышится новый оттенок. — Господин Регулус.
Я киваю, разворачиваюсь и иду к выходу.
— Ах да. На замену мусора, которых я убил, придут мои люди.
____
За дверью — коридоры, караулы, цепочка жизней, которые даже не подозревают, как близко смерть прошла этой ночью. Где‑то далеко — город, где в грязных переулках спят сторожа и пьяницы, где в тихих домах тускло горит свет, где мои родители всё так же греют руки у печи, а женщина, которого я когда‑то называл своей, смеётся вместе с другим.
Эта страна проснётся в мире, где её верхушки почти не осталось. На троне будет сидеть принц, связанный со мной. Законы ещё какое‑то время продолжат называться «их», но работать начнут уже на моё.
Я выхожу в ночь, с ясным ощущением того, чего прежде сделать не мог.
— Вот так, — шепчу себе. — Теперь эта страна хотя бы перестала изображать, что её «их» стоит выше моего.
_____
От автора:
Тг-канал с инфой по выходу глав и прочей инфой
https://t.me/destrosunofficiant