Благословение

Тишина затягивается так долго, что даже лёгкий шорох ткани, когда двигается Пандора, звучит почти как хлопок. Никто не торопит меня с ответом. Забавно. Обычно люди начинают ёрзать, кашлять, вставлять лишние слова, лишь бы заполнить паузу. Эти — нет. Либо умеют ждать, либо настолько уверены в исходе, что откровенно наслаждаются этим промежутком.

Из троицы напротив только Лай откровенно нетерпелив. Бьёт пяткой по ножке стула в своём рваном ритме, щурится от удовольствия, будто в любой момент подадут главное блюдо. Лой застывает, как разряженная кукла, даже взгляд не дрогнул. Луи покачивает ногами в воздухе и, кажется, не замечает ничего, кроме собственных мыслей.

Я медленно провожу взглядом по одному лицу, по другому — и вновь возвращаюсь к Пандоре.

— Допустим, — произношу я неторопливо. — Я готов рассматривать твоё предложение как потенциально разумное.

Лай застывает, пятка срывается с ножки стула. Лой чуть приподнимает голову. Луи замирает, перестаёт болтать ногами и просто смотрит на меня, как зверёк на яркий предмет.

— Но, — добавляю тише. — Мне нужно услышать всё. До последней запятой. Я не заключаю сделок вслепую и не терплю двусмысленностей.

Пандора улыбается так, словно именно этого и добивалась.

— Конечно, — спокойно отвечает она. — Ты хочешь ясности. Это естественно. Спрятанные условия — способ украсть у человека его право выбора. А ты, Регулус, не тот, у кого можно что‑то отнять незаметно.

Приятно, когда очевидное проговаривают вслух правильно.

— Тогда начнём с простого, — произнес я, выпрямляясь. — Ты говоришь «мы». Кто это «мы»? Ты, они, кто‑то ещё? Перед кем именно я буду обязан и чьи желания обязан учитывать?

Лай прыскает.

— Ох‑ох, как основательно, ха‑а.

— Тебя не спрашивали, — отрезаю я, даже не поворачивая головы.

Он только шире ухмыляется, но замолкает. На несколько секунд — уже неплохо.

Пандора чуть склоняет голову, ничуть не задеваясь моим тоном.

— Под «нами» я подразумеваю определённую группу единомышленников, — поясняет она ровно. — Тех, кто уже взял на себя бремя греха, чтобы обрести силы, способные менять мир. Тех, кого называют Архиепископами Греха.

Она мягко ведёт ладонью в воздухе, словно расставляя имена передо мной.

— Чревоугодие, Луи Арнеб. Чревоугодие, Лай Батенкайтос. Чревоугодие, Лой Альфард. С остальными ты встретишься позже. Я, — голос её становится чуть тише. — Не несу титула Архиепископа. Но я — та, кто собирает, направляет и оберегает их, чтобы их силы не растрачивались впустую. Так что да: «мы» — это они, и я, и те, чьи интересы с нашими переплетены.

— То есть, — подытоживаю я. — Иметь дело мне придётся и с тобой, и с ними. Хорошо. Тогда следующий вопрос.

Я подаюсь вперёд и опираюсь локтями о стол.

— Кто из вас будет иметь право предъявлять мне требования? Чётко. Поимённо.

Слева короткий, резкий вдох — это Лой. Смотрит уже почти с восхищением, как на редкий экспонат.

Пандора складывает руки, словно мы обсуждаем условия вполне приличного договора.

— Формально — никто, — отвечает она. — Мы предлагаем сотрудничество, а не иерархию. По факту просьбы могут исходить от любого Архиепископа или от меня лично. Но… — она подчёркивает это лёгким наклоном головы. — Ты всегда будешь иметь право отказаться, если сочтёшь запрос противоречащим твоему желанию или интересу.

— Право отказаться звучит красиво, — замечаю я сухо. — Меня интересует, что последует после отказа. Без расплывчатых формул, конкретно.

Пандора на мгновение задумывается — демонстративно, давая понять, что подбирает слова не из‑за желания что‑то скрыть, а ради точности.

— После отказа, — произносит она, — Мы будем обязаны принять твоё решение. Это твоё, и лишать тебя его права мы не станем. Но…

Она обводит взглядом троицу напротив.

— Ты же понимаешь, Регулус, — продолжает тем же ласковым тоном. — Отказываясь помочь нам, ты тем самым сужаешь и наши возможности помочь тебе, когда ты этого пожелаешь. Любое сотрудничество держится на взаимности.

— Проще говоря, — не выдерживает Лай, вклиниваясь. — Если ты будешь слишком часто говорить «нет», то в какой‑то момент и мы скажем «нет», ха‑а.

Я перевожу на него взгляд.

— То есть вы оставляете за собой право испортить мне жизнь, если я окажусь недостаточно послушным.

— О, нет, — Пандора тут же перехватывает инициативу, едва заметным жестом останавливая Лая, который уже раскрыл рот. — Не для того, чтобы портить. Мы не будем отбирать у тебя то, что по праву твоё. Но мы вправе не отдавать тебе то, что принадлежит нам, если ты не желаешь делиться своим.

Я какое‑то время молча обдумываю услышанное, затем киваю:

— Уже ближе к честности. Хотя и с удобной для вас окраской.

— Любая честность в первую очередь выгодна тому, кто её требует, — мягко парирует Пандора. — Ты требуешь ясности — ты её получаешь. Это твоё.

Нравится, как она это формулирует. По крайней мере, не пытается изображать бескорыстие.

Но главное ещё впереди.

— Хорошо, — продолжаю я. — Теперь о главном. Ты утверждаешь, что можешь избавить мою силу от ограничений. Как?

На этот раз пауза выходит длиннее. Лой машинально сжимает пальцы на коленях. Лай наклоняется вперёд, глаза блестят, как у голодного, почуявшего мясо. Луи, наоборот, неспешно откидывается назад, будто сейчас начнётся любимая сказка.

Пандора не отводит от меня взгляда.

— То, что причиняет тебе боль, — начинает она спокойно. — Это ответ организма, не приспособленного к подобной нагрузке. Мы можем с этим справиться и снять это ограничение полностью. Тогда ты получишь полный контроль над своей способностью.

Она делает короткую паузу и продолжает:

— С рождения у тебя есть Благословение, — произнесла Пандора.

Глаза сами собой расширяются.

— С его помощью ты сможешь задействовать весь потенциал полномочия Жадности.

Она делает плавный жест ладонью, будто разворачивает передо мной невидимый свиток.

— Необходимо лишь соблюсти несколько условий.

— Хорошо. Если я стану вашим Архиепископом Жадности, каковы будут формальные границы вашей власти надо мной? Не абстрактное «сотрудничество» и «мы же друзья», а конкретика.

Пандора чуть кивает, словно одобряет сам вопрос.

— Формально, — отвечает она. — Ты будешь свободен действовать по своей воле. У тебя будет собственная ставка, свои люди, своя территория, где ты сможешь устанавливать порядки, соответствующие твоему представлению о справедливости.

Глаза Лая вспыхивают ещё ярче: ему явно нравится сама идея «собственной территории».

— Мы можем просить тебя выполнить определённые задачи, — продолжает Пандора.т— Но не приказывать. Ты волен принимать или отвергать наши просьбы. Однако, если соглашешься — обязан довести начатое до конца. Никаких полумер. Никакой халатности. Приняв на себя задачу, ты уже сам превращаешь её в свою обязанность, бросить её на полпути — значит обесценить себя.

Фраза неприятно задевает. Я и сам не выношу незавершённое. Взять на себя и бросить — это всегда похоже на кражу: у тех, кто рассчитывал на результат, и у себя, потому что собственноручно превращаешь «могу» в «не сумел».

— Понятно, — киваю я. — Тогда — о неприкосновенном.

Я снова выпрямляюсь и говорю уже жёстче, по пунктам:

— Первое. Ничто моё — будь то вещи, люди, место или что‑то ещё, что я признаю своим, — не может быть тронуто, использовано, перемещено или уничтожено без моего прямого согласия. Ни тобой, ни кем‑либо из вашей компании, ни теми, кто к вам примыкает.

Пандора слушает очень внимательно, не перебивая, и я намеренно не отвожу взгляда.

— Второе. Мои решения в пределах моего — окончательны. Если я сказал «нет» — это «нет». Если сказал «да» — исполняю, но и вы исполняете. Любая попытка обойти это, исказить, «переиграть» задним числом для меня равна попытке украсть мой выбор. А это хуже прямого удара.

Я специально не повышаю голос, но выверяю каждое слово. С каждым пунктом Лой всё сильнее напрягается, плечи подаются вперёд, пальцы сжимаются. Лай, напротив, выглядит восхищённым — как ребёнок, которому читают особенно страшное место сказки. Луи… просто улыбается. Похоже, её куда больше радует сам звук слов, чем их смысл.

Пандора молчит, затем медленно кивает.

— Первое, — произносит она. — Я принимаю без оговорок. Мы не будем посягать на твоё. Что касается второго… — она на миг умолкает. — Ты просишь многого, Регулус. Безусловное окончательное «нет» в любом вопросе — серьёзная власть. Но разве это не то, что и так принадлежит тебе по праву?

— Тем проще закрепить это официально, — спокойно возражаю я. — Если уж мы говорим о честности.

Некоторое время мы просто смотрим друг на друга. В комнате больше никого — только эти трое и она, — но сейчас пространство сужается до двух точек: я и Пандора.

Наконец она кивает:

— Хорошо, — произносит она. — Пусть будет так. Твоё «нет» в пределах твоего — окончательно.

Она делает лёгкий акцент:

— Но ты должен понимать: наше «нет» в пределах нашего будет таким же. Если мы отказываем тебе в чём‑то, что принадлежит нам, ты не вправе вырывать это силой, прикрываясь своей Жадностью.

Я усмехаюсь уголком рта.

— Если вы не попытаетесь протащить под своё то, что уже стало моим, причин для конфликта не возникнет.

— Это будет… весело, — протягивает Лай, облокачиваясь о стол и сияя, как безумный. — Целый мир «моё» против целого мира «моё».

— Лай, — Пандора произносит его имя так же мягко, как и всё остальное, но в голосе звенит сталь.

Он замолкает, хотя зубастая ухмылка остаётся.

Я делаю ещё одну паузу. Основные условия и принципы в общих чертах обозначены, и я медленно выпрямляюсь, складывая руки на столе.

— В таком случае… принимаю, — наконец соглашаюсь я.

— При условии, что всё сказанное здесь будет соблюдаться. Без отступлений. Без трактовок задним числом.

Воздух в комнате меняется. Не становится тяжелее, скорее — плотнее, ощутимее. Лай втягивает воздух сквозь зубы, как гурман, уловивший знакомый аромат. Лой нервно сглатывает. Луи тихо, почти неслышно хлопает в ладони, будто ей пообещали новую игрушку.

Пандора долго не отводит от меня взгляда. Потом её улыбка меняется — исчезает мягкая «почти материнская» маска, уступая место чему‑то более глубокому.

— Тогда, Регулус, — произносит она. — Позволь первой признать вслух то, что и так было очевидно с самого начала.

Она поднимается.

Вслед за ней почти синхронно встают Лай, Лой и Луи. Я поднимаюсь на секунду позже — не из уважения, а чтобы было ясно: я встаю не вслед, а рядом.

— Передо мной, — произнесла Пандора, глядя прямо. — Стоит тот, кто по праву может называть своё «моё» законом.

Голос её по‑прежнему мягок, но в нём слышится что‑то древнее, как пыль на старых книгах.

— Архиепископ Жадности. Регулус Корниас.

Лай делает шаг вперёд, почти впрыгивая в поле моего зрения.

— Добро пожаловать, ха‑а, — шепчет он, озорно щурясь. — Регулус‑сан, Регулус‑сан, теперь мы официально можем веселиться вместе.

Он склоняет голову набок.

— Поделишься чем‑нибудь… вкусным?

— Отвянь.

Он лишь хохочет, откидывая голову. Смех у него волчий, звонкий, слишком громкий для этой комнаты, но я просто перевожу взгляд дальше.

Лой подходит с другой стороны и делает неловкий, но искренний поклон.

— Для нас большая честь, — пробормотал он. — Служить рядом с тем, кто так высоко ценит своё и чужое.

— Чужое меня интересует только в двух случаях, — отвечаю я. — Когда оно стремится стать моим. Или когда посмело отнять то, что уже принадлежит мне. В первом случае я ещё могу подумать. Во втором — уже поздно.

В его глазах вспыхивает понимание и странное, болезненное восхищение.

Луи подходит последней. Не кланяется, просто останавливается на расстоянии вытянутой руки и улыбается.

— Мы рады, — пропевает она. — Очень‑очень рады, что теперь у нас будет Регулус‑сан.

— Я не ваш, — отрезаю я. — Я — мой.

Она на секунду моргает, будто примеряя эту мысль, потом кивает.

— Тогда мы рады, что у Регулуса‑сана теперь будем мы, — исправляется она. — Если Регулус‑сан однажды решит, что мы его, конечно.

Я чуть прищуриваюсь.

В этой формулировке есть нечто верное. Она хотя бы признаёт, что принадлежность определяется моим решением, а не её.

— Посмотрим, — отвечаю я. — Всё зависит от того, насколько ты окажешься… уместной.

Она сияет так, будто уже добилась желаемого. Пожалуй, самая безобидная из троицы — не потому, что не опасна, а потому что даже не делает вид, что ей важно чужое.

Пандора подходит ближе. Между нами остаётся один шаг.

— Осталось задействовать твоё Благословение и снять сковывающие узы с твоего полномочия.

— И как же?

____

После моего вопроса я без лишних слов следую за Пандорой в соседний зал. В тусклом свете факелов меня встречает картина, от которой по спине пробегает холодок: больше сотни членов культа ведьмы стоят на коленях, склонив головы, словно перед алтарём. Каменный пол исчерчен их тенями. Глухой шёпот, наполнявший зал, обрывается в тот момент, когда мы входим.

— И что это?

Пандора не отвечает сразу. Вместо этого резко хватается за мою руку и тянет вперёд, вынуждая сделать шаг к тем, кто склонился.

— Сейчас ты должен осознать, — её голос раздаётся прямо у уха. — Что все люди перед тобой — твои подданные. Прими это. Осознай и возьми на них право.

Картина слишком ясно откликается другим воспоминанием — о моём родном городе. Тогда, после нападения рыцарей, когда бой стих, а улицы пропитались запахом крови, уцелевшие один за другим опустились на колени. Это не было ни уважением, ни благоговением. В их жестах читалось молчаливое признание: теперь они принадлежат мне. Они сами вложили свою судьбу в мои руки.

Здесь — то же самое. Я вслушиваюсь и снова различаю многоголосое биение сердец. Одно, второе, десятое… А потом в каждом из них, где‑то в глубине, проступает новый, общий ритм. Будто в груди у этих людей зарождается второе сердце, и оно бьётся в унисон с моим.

В этот момент всё окончательно выстраивается. Благословение, о котором говорила Пандора, даёт мне не просто власть — оно позволяет помещать часть моего сердца в тех, кто признаёт моё право на себя. Своего рода знак принадлежности, вплетённый прямо в плоть и кровь. Поэтому, когда я использую свою силу, нагрузка больше не ложится только на моё собственное сердце — она распределяется между сердцами тех, кто стал моими. Они служат не только телом и волей, но и ритмом жизни.

— Отлично, — Пандора чуть улыбается, в её взгляде вспыхивает тихое удовлетворение. — Вижу, ты уже понял, как это устроено.

— Да, — коротко киваю я. — Здесь всё предельно просто.

____

Теперь я снаружи, под открытым небом, вдыхаю плотный, прохладный запах ночного леса. Сырая земля, хвоя, лёгкий душок прелых листьев — всё это одновременно успокаивает и настраивает на размышления. Над деревьями тяжёлыми пластами плывут тучи, укрывая звёзды.

— Пожалуй, пришло время испытать себя, — вполголоса произношу я, больше для отметки, чем для кого‑то ещё.

Без колебаний останавливаю время. Мир застывает: неподвижный воздух, неподвижные ветви, даже крошечные искры от факела застывают в воздухе. Я выдыхаю, чувствуя, как воздух с силой вырывается из лёгких, и одновременно касаюсь неподвижной массы вокруг, направляя её в сторону деревьев.

Через мгновение возвращаю времени ход. Ранее остановленный воздух приходит в движение, и две волны — мой выдох и направленный мною же воздушный поток — обрушиваются вперёд. Обе атаки несут в себе колоссальный разрушительный заряд: всё, к чему прикасается этот воздух, рвётся, крошится, сметается с пути.

Несмотря на очевидный успех, внутри всё равно остаётся заноза.

Я такой же человек, как и прочие: старею, испытываю жажду, голод, нуждаюсь во сне. Но если я способен останавливать время не для мира, а для собственного тела? Теперь, когда ограничений по длительности больше нет. Значит ли это, что я могу стать тем, кто не знает усталости, не нуждается в пище и отдыхе? Тем, кто выходит за рамки обычной человеческой изношенности?

Я закрываю глаза и вместо привычной остановки времени для всего окружающего концентрируюсь только на себе. На собственном теле. Словно пытаюсь выдернуть себя из общего потока, сделать своё существование чужеродным тому, что здесь считается нормальным.

И это срабатывает.

Наступает иная тишина. Не слышно биения сердца, исчезает тянущая усталость в мышцах, уходит ощущение жажды — всё обрывается одним движением. При этом я по‑прежнему могу шагнуть вперёд, согнуть пальцы, повернуть голову. Тело живёт, но одновременно будто выведено за пределы привычного для жизни.

Если моё тело вырвано из потока времени, значит, пока действует способность, я в какой‑то мере недосягаем. Любой удар, любое оружие, любая магия требуют для действия время, а я же могу существовать вне его столько, сколько сочту нужным.

Я прокручиваю в голове возможные варианты применения этой силы, перебираю одно за другим, когда вдруг чувствую на себе чужое, слишком навязчивое внимание. Ощущение такое, будто чья‑то ладонь легла на затылок. Мгновенно раздражает.

— Ты кто? — резко бросаю я, оборачиваясь.

Позади стоит худощавый мужчина. На нём обычная мантия культа — простая, тёмная, с едва заметной вышивкой у воротника; в толпе таких он легко затерялся бы, если бы не детали. На голове аккуратная шапочка, из‑под которой выбиваются пряди тёмно‑зелёных волос. В этом свете они почти чёрные, только при движении чуть отливают зеленью, так что оттенок замечаешь не сразу, а лишь при более пристальном взгляде.

— Приветствую, господин Регулус, — мужчина слегка склоняет голову, жест отточен и явно привычен. — Я лидер Умеренной фракции Культа — Петельгейзе Романе‑Конти.

Я пару секунд молча рассматриваю его, прислушиваясь к интонации, к тому, как он произносит собственное имя.

— Ну, привет, — наконец отвечаю я, не убирая настороженности из голоса.

_____

От автора:

Тг-канал с инфой по выходу глав и прочей инфой

https://t.me/destrosunofficiant