Чревоугодия

Запах крови исчезает из реальности быстрее, чем из памяти. Стоит мне моргнуть — и где‑то между ударами сердца вспыхивает картина: рыцарские доспехи, смятые, как тонкая жестянка; воздух, на миг ставший глухой стеной и сразу же превратившийся в кувалду; мясо, кости, металл — в одну бесформенную массу.

Я моргаю ещё раз — и картины больше нет.

На её месте — длинный стол: нелепо чистый, нелепо блестящий. Лак на древесине вылизан так старательно, что отражает свет из окон, мои пальцы. Скатерть тяжёлая, ровная, правильные складки, ни единого пятна. Всё здесь слишком усердно демонстрирует «порядок».

И ещё этот запах. Вино, воск, цветы — приторный, навязчивый аромат праздника, который пытаются натянуть на происходящее, как нарядить труп. Я только что разорвал людей на куски, а меня усаживают за стол, как участника какого‑то торжества.

Смешно.

Я сижу сбоку и, по‑моему — это удобная точка, с которой видно всех разом.

Во главе стола, строго по центру, сидит она.

Пандора.

Её образ раздражающе аккуратен. Вьющиеся черные волосы; улыбка безупречна, словно её нанесли на лицо кистью, а не мышцами. Поза тоже безупречная - ни одной случайной складки на одежде. Она смотрит на меня не как на человека — как на редкий, наконец‑то заполученный образец.

Это не столько злит, сколько подтверждает очевидное: я здесь не по приглашению. Меня добились.

Напротив же сидели трое — те, кого она сочла достойными представить лично.

Первого я замечаю ещё до того, как Пандора открывает рот. Слева от центра — низкий, худощавый мальчишка, почти ребёнок на вид. Малёк ростом: не дотягивает даже до средних, а рядом с любым взрослым будет казаться карликом.

Тёмно‑коричневые волосы слишком длинные для того, кто не богатая барышня: густая, тяжёлая масса спускается почти до пояса. Кожа тёмная, смуглая, ничего нового, но, его глаза.

Изумрудные, яркие, слишком живые и слишком голодные. В них нет ни страха, ни почтения — один лишь азарт хищника, который смотрит на мир как на меню.

Одет он странно: облегающий фиолетовый костюм в розовую горизонтальную полоску, оставлявший открытыми грудь, руки и босые ноги. Поверх него был накинут истрёпанный чёрный плащ с красным узором, а по бокам висели два кортика.

Рядом с ним — второй.

Он младше на вид, пусть и ненамного. Волосы того же тёмно‑коричневого оттенка, длинные, растрёпанные; кончики выгорели и отливают красным, как искры на концах сухих веток. Большая часть заплетена в неаккуратную, вытянутую косу, спускающуюся по спине, но отдельные пряди вырвались и лезут куда хотят — на лицо, за уши, на лоб.

Кожа тёмная. Глаза — неприятное сочетание: ярко‑зелёные, но в самой глубине зрачка мутноватый, жёлтый оттенок, будто там тлеет тусклый огонёк. Внешне в этом нет ничего уродливого, но взгляд хочется отвести.

Одежда на первый взгляд была снята с бездомного: лохмотья из зелёной ткани, своим покроем отдалённо напоминающие мужскую рубаху. Движения же рваные, неестественные: миг — плавные, почти изящные, а через секунду резкий дёрганый жест, как у марионетки, которой внезапно перехватили нить.

Третьим оказалась девочка.

Такая же маленькая, лет десяти, может быть, чуть больше. Светлые, золотистые волосы мягкими волнистыми локонами спадают до пола.

Глаза — большие, круглые, золотые, тёплого мёдового оттенка. Тот самый взгляд, от которого наивные взрослые тают: «Ах, какое чудо, какое милое дитя». Лицо нежное, кожа темная, губы чуть приоткрыты в беззаботной, почти певучей улыбке, но все равно проглядывались клыки, как у предыдущих.

На ней простое, нарочито «милое» платье — белое, чуть ли не прозрачное.

Снаружи — идеальный «маленький ангел». Но я прекрасно понимаю, что внешность бывает обманчива и за миловидной внешностью может скрываться монстр, который запросто перегрызет тебе глотку.

— Прежде всего, — нарушила тишину Пандора, и её голос, как тёплый мёд, медленно стекает в уши, словно заставляя расслабиться. — Позволь нам представиться должным образом, Регулус.

Она чуть разворачивается, легко касаясь взглядом каждого из них.

— Лай Батенкайтос, — спокойно произнесла она, кивая в сторону первого мальчишки. — Он… очень ценит схватки и чужой опыт.

— И не только опыт, — Лай тихо хихикает, почти ласково, проводя языком по губам. — Вкус, запах, голос… Весь комплект, ха‑а.

Он смотрит прямо на меня и растягивает улыбку шире.

— Рады познакомиться, Регулус‑сан. Прямо… до дрожи рады.

Он произносит моё имя так, будто уже держал его на языке раньше. Как блюдо, к которому собирается вернуться. Меня от этого не трясёт — я не настолько впечатлителен. Но желание однажды увидеть, как этот рот замолчит навсегда, появляется почти мгновенно.

— Лой Альфард, — продолжает Пандора, переводя взгляд на второго. — Тот, кто ценит количество качеству.

— О, что вы, что вы, — Лой вскочил, совершая странный, рывковый полупоклон. — Мы потихоньку меняемся.

Улыбка у него липкая, натянутая, как маска, застывшая чуть не там, где должна. Глаза при этом почти пустые, но я отчётливо вижу, как он отслеживает каждое моё движение.

— И Луи Арнеб, — завершает Пандора, глядя на девочку. — Она ещё учится, но её вклад уже неоценим.

— Мы рады, — протягивает девчонка певучим голоском, чуть наклоняя голову. — Очень‑очень рады, что все здесь… вместе.

Она хлопает ресницами, как положено послушному ребёнку, и чуть покачивает босыми ногами, не достающими до пола. Если бы я не знал, где нахожусь и в чьей компании, возможно, это даже показалось бы мне милым.

Но я знаю. Поэтому вместо умиления чувствую лишь лёгкое отвращение.

Я какое‑то время молчу, разглядывая их. Они явно ждут реакции — вопроса, возмущения, оценки. Я позволяю себе роскошь тишины.

Странная компания — слишком мягко сказано. Но внешний абсурд меня мало интересует. Важно другое: какое место они отводят мне в этой компании.

Гость? Союзник? Инструмент?

И главное — что я смогу выжать из них, если правильно сыграю.

Я прислушиваюсь к самому важному звуку — к тому, который теперь значим для меня больше любого другого.

К стуку собственного сердца.

Ровные удары. Ни болезненных провалов, ни обжигающих пауз, ни ощущения, будто грудную клетку пытаются разорвать изнутри грязными пальцами. Сердце работает нормально. Сейчас — да.

Но я уже знаю цену этого «сейчас».

Всего несколько секунд — и эйфория от остановленного времени растворилась в чистой боли. Моя сила развернулась против меня, как будто тело посмело возразить моей воле.

Оскорбительно.

— Итак, — Пандора мягко складывает руки, переплетая пальцы. — Теперь, когда мы немного познакомились… позволь мне перейти к сути.

Я перевожу взгляд на неё. Она говорит так, словно читает заранее написанный текст, но делает это настолько плавно, что большинство даже не заметит.

— Мы все здесь… по одной причине, Регулус, — продолжает она. — Нас связывает желание. Твоё — и наше. Они не противоречат друг другу. Напротив, им очень легко идти рука об руку.

Я чуть откидываюсь назад, скрещивая руки на груди.

— Серьёзно? — спросил я. — Моё желание даже я не считаю чем‑то простым.

Щурюсь, не отводя взгляда от её лица.

— Ты говоришь так, словно уже знаешь, чего я хочу.

— Знаю, — отвечает она без малейшего колебания. — Ты хочешь мира, в котором ничто не сможет лишить тебя твоего. Ни время, ни люди, ни прихоти других. Мира, где всё, что ты считаешь своим, будет неприкосновенно.

Улыбка у неё теплеет, приобретая почти материнские оттенки.

— Думаю, это не так уж далеко от истины, не правда ли?

Меня задевает не смысл сказанного — с ним как раз всё в порядке. Раздражает наглость. Чужой голос озвучивает то, что для меня всегда было внутренним, несомненным основанием, и делает это так, будто имеет на это право.

Мир, где всё моё останется моим.

В этом нет ни жадности, ни излишества. Это не каприз, а нормальное устройство вещей. То, что должно было быть изначально.

Я мог бы солгать. Бросить: «ты ошибаешься». Сделать вид, что её слова меня не касаются. Но был в этом смысл? Нет.

Я не привык делать себе хуже ради чужого комфорта.

Я молчу. Для неё этого достаточно: ответ она читает в самом отсутствии возражений.

— Мы можем помочь, — продолжает Пандора, мягко закрепляя сказанное. — Ты уже сделал первый шаг. Твоё удивительное умение останавливать ход времени — бесценно. Но, как ты уже почувствовал, оно несовершенно. Оно причиняет тебе боль, ставит пределы. А любой предел — оскорбление, когда речь идёт о твоём праве обладать.

Слова проходят точно по свежей линии ощущений.

Я ясно вспоминаю эйфорию — миг, когда мир застыл, как картина, и всё вокруг превратилось в неподвижную коллекцию вещей. Мне нужно было только решить, что с ними сделать. Решить — и сделать. Никакого сопротивления, никаких отсрочек.

А потом — пять секунд. И сердце, схваченное чужими руками. Боль, не просто сильная — смертельная. Словно кто‑то внутри моего тела решился сказать «нет».

— Мы можем сделать так, чтобы твоя сила стала по‑настоящему твоей, — тихо говорит Пандора. — Без боли. Без жалких ограничений. Без этого навязчивого «достаточно».

Она ненадолго замолкает, позволяя словам осесть, как вино в бокале.

— Взамен, — добавляет она после короткой паузы, чуть улыбнувшись, — Поможешь нам реализовать наши замыслы. В тех пределах, в каких это будет выгодно тебе самому. Мы помогаем тебе — ты помогаешь нам. Простой обмен.

Лай тихонько хмыкает:

— Обмен, ха‑а… Особенно вкусно, когда обоим достаётся самое… сочное.

Лой опускает взгляд, изображая скромность, но уголки губ едва заметно напрягаются: он цепляется за каждое слово. Девочка лишь безмятежно улыбается, покачивая ногами, будто решается, купят ли ей ещё одну конфету.

Я опускаю взгляд на стол. На зеркальную поверхность, где расплывчато отражаюсь я, свечи, их лица. В этом лаке больше честности, чем в большинстве людей: он хотя бы не притворяется, что хочет для меня «лучшего».

«Они хотят использовать меня», — подумал я спокойно. Без обиды, просто как факт.

Было бы странно, если бы иначе.

И следом:

«И я собираюсь использовать их. Если в итоге у меня будет мир, где ничто не сможет посягнуть на моё… какая разница, кто кого использовал раньше и кто кого использовал сильнее?»

Перед глазами вновь встают рыцари — сначала застывшие, потом разорванные. Мир не просто не сумел меня остановить — он даже не успел понять, когда всё произошло. Это правильное соотношение сил.

Так и должно быть всегда.

Сейчас в эту картину не вписывается лишь одно: боль. Пять секунд — и моё сердце считает нужным вмешаться. Пять секунд — и вдруг напоминает о себе как о самостоятельном действующем лице, а не вещи.

Неприемлемо.

Я поднимаю взгляд и пересекаюсь с ней.

— Ты говоришь красиво, — медленно произношу я. — Слишком красиво.

Давай уточним, — продолжаю, не меняя тона. — Ты предлагаешь помочь мне избавить мою силу от недостатков и создать для меня условия, в которых всё, что я признаю своим, будет под надёжной защитой. В обмен — я время от времени делаю то, что выгодно вам. Так?

— В самых общих чертах — да, — Пандора чуть кивает. — Мы помогаем осуществить твоё желание. Ты помогаешь осуществить наше. Это сотрудничество, не подчинение.

«Сотрудничество» звучит почти забавно. Но всё же лучше, чем «служба» или «подданство».

Я машинально касаюсь груди — почти незаметно. Пальцы едва чувствуют тепло сквозь ткань, но мне достаточно одного факта: сердце всё ещё бьётся как надо. Пока.

Я понимаю, что могу согласиться. Это выгодно.

Но выгода — не единственный критерий моего решения. Есть ещё принцип, гордость и право самому диктовать условия.

Я чувствую, как губы сами по себе изгибаются в холодной, аккуратной улыбке.

— А что, — спокойно спрашиваю я, будто вскользь, — Если я откажусь?

В комнате ничего не меняется. Ни воздух, ни свет, ни выражения лиц. В этом и есть вся показательная суть.

Пандора чуть наклоняет голову, словно только этого и ждала.

— Тогда, Регулус, — говорит она тем же тёплым, почти ласковым голосом, — Ты уйдёшь.

Она позволяет себе лёгкую, печальную улыбку.

— Мир продолжит крутиться дальше, как и прежде, и твоя сила останется такой, какой она есть сейчас: великой, но ранящей тебя. Ты продолжишь сражаться за своё, всегда рискуя тем, что однажды боль перевесит твоё желание.

Я молчу. Это не угроза. Она не говорит: «мы сделаем», она просто спокойно обозначает: «так уже есть». И от этого неприятнее, чем от прямого шантажа.

— И, возможно, — продолжает она ещё мягче, почти шёпотом, — В какой‑то момент ты поймёшь, что отказался от возможности обрести мир, в котором никто и ничто не сможет у тебя ничего отнять. Ни время. Ни случай. Ни люди.

Она чуть отводит взгляд, оставляя мне пространство — учтивый жест. Театральный, но работающий.

— Я не буду тебе угрожать, — добавляет она. — Это было бы… неуважением к тому, кто обладает такой силой. Ты свободен отказаться. Но точно так же свободен выбрать то, что по праву должно принадлежать тебе.

Тишина возвращается. Но теперь она уже не пустая — её заполняют мои размышления.

Раздражение шипит где‑то на границе сознания: её уверенность, её точность, слишком аккуратное совпадение с тем, что я и так понимал… Это действует почти физически.

Но поверх остаётся расчёт. Чистый, холодный.

«Если я уйду, — рассуждаю я. — У меня останется то, что уже есть. Моя сила. Моя боль. Мой предел. Каждый раз, когда я буду пользоваться моим, моё же тело будет пытаться меня предать.

Если соглашусь — рискую оказаться втянутым в их игры. Но если держать в руках рычаги, быть осторожным… я могу получить всё, чего так желаю».

Я сжимаю пальцы в кулак так, что костяшки побелели

«Никто не имеет права отнимать у меня выбор. Никто. И если я решу заключить сделку — это будет моё решение. Мой расчёт. Моя выгода. Моё право».

Я снова поднимаю глаза.

Слева — Лай, едва сдерживающийся, чтобы не лизнуть воздух между нами, будто бы смакуя саму возможность. Его изумрудные глаза блестят нездоровым восторгом. Рядом — Лой, застывший в карикатурной скромности, но вниманием вцепившийся в меня, как игла. Чуть дальше — Луи, безмятежно улыбающаяся, как ребёнок, которому пообещали сладкое, не пояснив, из чего оно сделано.

И во главе — Пандора. Спокойная. Уверенная. Убеждённая, что любое существо с мозгами рано или поздно выберет не боль, а выгоду.

Я не отвечаю сразу. Позволяю паузе растянуться. Важно не только, что я скажу, но и как. Мгновенное согласие выглядело бы как капитуляция. А я не привык дарить кому‑то удовольствие считать себя победителем.

Пока я молчу, делаю ещё одно: проверяю себя. Не их слова, не обещания, а одну простую мысль:

«Есть ли в этой сделке хоть что‑то, что противоречит тому, что моё должно быть моим? Или всё, что они предлагают - это стать инструментом, который используют, пока он нужен?»

Ответ очевиден.

И от этого — почти приятен.

_____

От автора:

Тг-канал с инфой по выходу глав и прочей инфой

https://t.me/destrosunofficiant