Культ

Детство кончается не тогда, когда ты становишься старше.

Оно кончается тогда, когда тебе впервые предлагают сделку.

Не «вырасти, будь хорошим», не «терпи, всё наладится», а честную, откровенную, без красивых обёрток:

«Мир таким, как ты, ничего не должен. Но мы — можем с этим помочь».

Меня привели не в подземелье, не в мрачный замок и даже не в логово с человеческими костями.

Это, кстати, было небольшим разочарованием.

Снаружи здание выглядело, как заброшенная складская постройка в конце города. Потрескавшиеся стены, покосившаяся дверь, запах сырости и старых досок. Мимо такого места люди обычно просто проходят, не поднимая глаз — слишком похоже на всё, что они в себе не хотят видеть.

— Осторожно, порог, — негромко произнес мужчина в плаще, тот самый с книгой, — Было бы… печально, если бы вы свернули себе шею ещё до того, как вам объяснят, ради чего стоит жить.

Он говорил спокойно, как человек, уже видевший подобное.

Внутри нас встретил полумрак и тишина. Несколько свечей, расставленных вдоль стен, медленно подтекали воском, воздух был тёплым — слишком тёплым для такого пустого помещения. В дальнем конце стоял низкий стол, больше похожий на алтарь. На нём — ещё одна книга и металлический знак в форме глаза.

Я заметил, что все, кто уже был внутри, — темнокожие. Даже здесь, в месте, куда свозят чужую боль и обиду, я всё равно выделялся, как белое пятно на чёрной ткани. Забавно. Даже среди «еретиков» мир не даёт мне слиться с фоном.

— Не смотри так, — прошептал кто-то сбоку. Молодой парень, на пару лет старше меня, с коротко стриженными волосами и рваными рукавами, — Тут всем плевать на цвет кожи. Главное — на что ты зол.

— Я не зол, — автоматически ответил я, — Я справедлив.

Он усмехнулся.

— Да-да. Мы тут все «не злые». Просто мир неправ.

И отвернулся, будто уже давно всё это слышал.

Мужчина в плаще шагнул к столу и обернулся к нам. Теперь его лицо было видно лучше: резкие черты, тёмная кожа, тонкие губы, в глазах — усталость человека, который слишком много раз видел один и тот же спектакль с разными актёрами.

— Итак, — начал он, — Вас здесь немного. И это хорошо. Нам не нужно большинство. Большинство — это то, что делает мир таким, какой он есть.

Он говорил без пафоса, как будто читает какую-то давно заученную, но по‑прежнему любимую книгу.

— Вас прогнали, — продолжил он, — Вас предали, забыли, сдали, продали, заткнули. У каждого — свой глагол. Но у всех — одно и то же ощущение: что у вас отняли что-то, что было вашим по праву.

Он говорил «вас», но смотрел на меня.

— Мир называет это «обидой». «Капризом». «Грехом». Наши противники — особенно любят это слово. Им удобно превращать ваше законное «моё» в их придуманное «грех».

Он положил ладонь на книгу на столе.

— Но мы — другие. Для нас это не грех. Это имя. Имя греха, которое мы носим как титул, а не как кандалы.

В комнате стало тише. Даже те, кто до этого перешёптывался, замолчали. Слова повисали в воздухе тяжёлыми каплями.

— Вы пришли сюда не потому, что верите в сказки о Ведьме, — продолжил он мягче, — Вы пришли, потому что вам надоело, что ваше «я хочу» каждый раз разбивается о чужое «так нельзя». Потому что вы устали отдавать. Потому что, даже когда вы ничего не просите, у вас всё равно забирают.

Он повернулся, взял со стола металлический знак в форме глаза.

— Я — лишь один из служителей. Меня зовут Себас. Ведьма, которую мы чтим, — Зависть, но к ней ведут дороги семи грехов. И каждый из них — не цепь, а ключ. Сегодня вы впервые услышите о том из них, который ближе всего к вам.

Он задержал на мне взгляд.

— О Жадности.

Слово это всегда звучало грязно. «Жадный» — так называют ребёнка, который не делится конфетами, или соседа, который не даёт взаймы. Им бьют по пальцам всякий раз, когда ты слишком крепко держишь то, что тебе дорого.

Но в устах Себаса это слово прозвучало иначе. Чётко. Ровно. Почти уважительно.

— Мир любит делиться чужим, — сказал он, медленно прохаживаясь вдоль стены, — Хватать то, что вам принадлежит, и раздавать другим во имя «добра», «порядка» и «нормальности». Если вы сопротивляетесь — вы «жадны». Если нет — вы «хороший человек».

Он усмехнулся уголком губ.

— Нас это не устраивает.

Он остановился рядом с парнем, который шептался со мной у входа.

— Как тебя зовут?

— Гарс, — буркнул тот.

— Гарс. Расскажи, почему ты здесь.

Парень помялся, глядя себе под ноги.

— Мой отец… — начал он, — У нас был участок земли. Наш. Дед ещё обрабатывал. Потом пришёл сборщик налогов и сказал, что бумаги неправильные. Что земля будет «общей», раз все на ней пасут скот. А потом эта «общая» земля оказалась у одного человека… более нужного. Я… возмутился.

— И что тебе сказали? — мягко подсказал Себас.

Гарс сжал кулаки.

— Что я жадный. Что я «слишком держусь за своё» и не думаю о благе деревни.

— Вот как, — кивнул Себас, — Он пришёл за своим. Мир забрал и назвал это «заботой о других». Он возмутился — его назвали Жадным.

Он поднял взгляд на всех нас.

— Запомните хорошо: чаще всего «жадным» называют того, кто впервые осмелился сказать «нет» чужой руке в своём кармане.

Я слушал и чувствовал, как где-то глубоко внутри всё медленно встаёт на свои места.

Не потому, что это было откровением, а наоборот — потому, что он говорил то, что я всегда думал, но никогда не слышал вслух.

— А ты? — вдруг спросил он, поворачиваясь ко мне.

— Регулус, расскажи: что у тебя забрали?

Вопрос был почти оскорбительным. Не потому, что он не знал, а потому, что я должен был проговорить это сам. Вслух. При свидетелях.

Я вдохнул.

— Право.

Себас слегка вскинул бровь.

— На что?

— На себя, — ответил я, — На своё тело, на свой цвет кожи, на своё одиночество, когда я хочу быть один. На то, чтобы меня не трогали только потому, что я не похож на остальных.

Слова шли легче, чем я ожидал.

— Они забрали у меня право быть «нормальным», — продолжил я, — Объявили моё существование отклонением. Я ничего не делал, просто родился. Но с самого первого дня мир решил, что я — повод для их шуток, насмешек, ударов, нравоучений. Когда я не отвечал — меня называли слабым. Если бы ответил — назвали бы чудовищем.

Я усмехнулся.

— Но хуже всего — не это.

— Что же хуже? — по-настоящему заинтересованно спросил Себас.

— Когда я наконец нашёл человека, который казался мне правильным, — произнёс я медленно, — Который помогал мне не потому, что надо, а потому что хотел… мир снова вмешался. Решил за неё, за меня, за нас обоих. Разделил, распределил, написал, кому она «должна» принадлежать.

Я поднял взгляд.

— Я сказал, что она — моя. Потому что она выбрала быть со мной. Но мне ответили, что у меня… — я почти сплюнул слово — …нет на это права.

Тишина стала гуще.

Где-то сзади кто-то тихо хмыкнул, но не насмешливо — скорее, с пониманием. Себас смотрел на меня так, будто наконец увидел то, что искал.

— Прекрасно, — сказал он тихо, — Очень хорошо.

Он вернулся к столу и взял книгу.

— Ты не просишь чужого, Регулус, — произнёс он, — Ты требуешь своего. То, что тебя отталкивают, говорит не о тебе, а о них. Они боятся того, кто не готов бесплатно отдавать свою жизнь на растерзание слову «надо».

Он положил книгу обратно, но пальцы остались на обложке.

— Скажу прямо, — его голос стал серьёзнее, — Не все здесь — Жадность. Кто-то ближе к Гневу, кто-то к Лени, кто-то к Зависти. Мы не ломаем людей, чтобы подогнать под один грех. Но ты…

Его глаза чуть сузились.

— Ты стоишь посреди комнаты и говоришь «моё» так, словно это священное слово. Ты не хочешь разрушить мир; ты хочешь, чтобы мир перестал лезть к тебе в дом. Это — не слабость. Это — идеальная основа.

— Основа для чего? — спросил я.

Он улыбнулся.

— Для того, чтобы стать тем, кого мир будет бояться сильнее, чем ты когда-либо боялся его.

Дальше был ритуал.

Люди любят это слово, придавая ему ненужную мистику. На деле всё довольно просто.

Нам налили в маленькие чаши густую тёмную жидкость — не совсем вино, не просто вода с чем-то. Запах был терпкий, резко сладкий, с какой-то травяной горечью в глубине. Свечи трепетали, отбрасывая на стены вытянутые тени.

— Это не кровь, — лениво заметил Себас, глядя, как некоторые мнутся, — Кровь вы ещё успеете пролить, если решите остаться. Это лишь знак. Напоминание.

— О чём? — спросил кто-то.

— О том, что отныне никто, кроме вас самих, не будет иметь права решать, кем вы являетесь, — ответил он, — Даже мы. Мы можем предложить, направить, дать силу. Но выбор — ваш. Если уйдёте сейчас — мы не станем вас преследовать.

Он говорил это слишком спокойно, чтобы ему не верить.

Я смотрел на тёмную жидкость в своей чаше и думал: вот он, момент, когда мне предлагают не терпеть. Не «понимать других», не «входить в положение», не «быть выше этого», а просто признать, что моё — моё, и точка.

— Пейте, — сказал Себас.

Мы подняли чаши. Жидкость обожгла горло, как концентрированная ненависть, но опускалась в желудок удивительно мягко, за исключением странного комка, словно сотворенного из концентрации зла. Мир на миг чуть перекосился: тени стали длиннее, шёпот свечей — громче. В ушах гулко стучала кровь.

И вдруг — тишина.

Не обычная, не та, что бывает ночью, когда все спят. Это была тишина, в которой… ничего не двигалось. Ни воздух, ни звук, ни даже моё собственное дыхание. Я посмотрел на ближайшую свечу и увидел, что пламя застыло, как нарисованное. Капля воска, готовая упасть, зависла в воздухе.

Самое странное — я продолжал думать.

Я посмотрел на Себаса. Он стоял, замирая вместе со всем, взгляд — обращён куда‑то поверх наших голов. Лица людей вокруг застыли масками: кто-то ещё не успел допить, кто-то усмехался, кто-то хмурился.

Я был единственный живой в комнате мёртвого мгновения.

«Вот так, значит, выглядит, когда никто ничего у тебя не отнимает», — мелькнула мысль.

Я моргнул — и мир щёлкнул обратно. Пламя дрогнуло, капля воска упала, кто-то кашлянул, кто-то выругался шёпотом.

—…некоторым может показаться… — голос Себаса ворвался в реальность, как будто он говорил всё это время, а не застывал статуей, — …что ничего не изменилось. Это нормально. Изменения приходят не снаружи.

Он посмотрел на меня мимолётно, и я на секунду подумал, что он что-то заметил. Но, скорее всего, это было лишь моё воображение.

— На сегодня достаточно, — сказал он, — Те, кто хочет вернуться к своим кроватям, — возвращайтесь. Те, кто захочет вернуться к нам, — найдёте дорогу. Нас всегда находят те, кому мы действительно нужны.

Люди стали расходиться. Кто-то шёпотом обсуждал ритуал, кто-то смотрел на свои руки, будто ожидая увидеть на них что-то новое. Я стоял на месте, пока помещение не почти опустело.

— Ты остался, — раздался за спиной голос Себаса.

— Я ещё не ушёл, — уточнил я, — Это разные вещи.

Он усмехнулся.

— Мне нравится, как ты формулируешь.

Он подошёл ближе.

— Ты что-нибудь почувствовал, Регулус?

Я задумался.

— Да, — сказал честно, — На какое-то мгновение… всё замерло. Будто мир перестал двигаться без моего разрешения.

Себас тихо выдохнул, как человек, который только что получил подтверждение своей догадки.

— Значит, я не ошибся, — сказал он, — Ты — ближе к Жадности, чем я думал.

— Что это было? — спросил я.

— Возможно, ничего, — пожал он плечами, — Возможно — первое прикосновение. Мир много веков зовёт грехи «факторами», «остатками», «наследием Ведьм». Я предпочитаю проще: иногда сама суть греха находит того, кто идеально ей подходит.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты не хочешь делиться даже временем, не так ли? — ласково спросил он, — Ты хочешь, чтобы хотя бы один миг принадлежал только тебе. Без чужих слов, без чужих взглядов, без чужих решений. Чтобы никто, кроме тебя, не имел к нему доступа.

Я молчал. Потому что отрицать это было бы ложью.

— Если ты останешься, — продолжил он, — У тебя появится шанс сделать так не только с одним мигом. А с любым, который тебе захочется оставить себе.

Возможность взять часть мира и сказать: «Стой. Это теперь будет только моим» — звучала… правильно. Честнее, чем очередная просьба «быть терпимым».

— Я вернусь, — сказал я.

Не обещание — констатация.

Себас кивнул.

— Твоё решение… — он чуть улыбнулся, — Тоже твоё.

Дорога домой казалась длиннее, чем обычно. Город спал, редкие фонари освещали только куски улицы, оставляя между ними чёрные провалы. В одном из таких провалов я остановился.

Дом Лины был виден издалека — не потому, что особо выделялся, а потому, что я слишком хорошо знал, где он. В окне ещё горел свет. Силуэт двинулся за тонкой тканью — тёмный, высокий. Не её. Наверное, отец. Или уже тот самый «хороший парень», которому мир решил отдать то, что когда-то принадлежало мне.

Я смотрел недолго. Ровно столько, чтобы понять: я не чувствую той острой боли, которую ожидал. Нет. Было что-то другое — сухое, холодное.

«Если они называют жадностью моё желание не делиться тем, что моё, — подумал я, — Пусть. Значит, я буду жадным».

Я развернулся и пошёл дальше.

Дом встретил знакомым скрипом двери и запахом хлеба. Мать уже спала, уткнувшись лицом в сложенные руки за столом. Отец тихо посапывал на лавке у стены. Они выглядели уставшими, помятыми, обычными. Теми самыми людьми, которые всю жизнь учили меня терпеть, потому что «так устроен мир».

Я стоял в темноте и думал, что, возможно, когда я уйду окончательно, они скажут: «Он был хорошим мальчиком, но связался не с теми». Им будет проще поверить, что я «испорченный», чем признать, что мир всегда был не прав по отношению ко мне.

Я накрыл мать старым одеялом. Не из «доброты», а потому что так было правильно: она — моя мать. Это факт. А со своими делами я разберусь сам.

Потом лёг на жёсткую, скрипучую кровать и долго смотрел в потолок.

Где-то далеко, в той части города, где люди предпочитали не бывать ночью, в заброшенном складе тихо догорали свечи. Я знал, что вернусь туда. Не потому что мне промыли мозги. А потому что впервые за много лет кто-то сказал мне:

«Да, ты имеешь право».

И если для того, чтобы сохранить это право, мне придётся стать тем, кого они называют «грехом», — значит, я стану.

Так началась не только моя жизнь в культе.

Так началась моя карьера Жадности.

Не официальная — без титулов, без торжественных объявлений. Просто привычка: каждый день чуть меньше отдавать миру и чуть больше забирать себе.

Ведь если он никогда не был справедлив ко мне, почему я должен быть справедлив к нему?

_____

От автора:

Тг-канал с инфой по выходу глав и прочей инфой

https://t.me/destrosunofficiant