Тот, кто платит

Том 1 Глава 5 — Тот, кто платит

Грегор не умер. Это была первая победа. Лайнель сидел у импровизированной постели военмедика и смотрел, как Мира вшивает в рану серебряную нить. Алхимическая. Она светилась тускло-синим, и каждый стежок заставлял Грегора сжимать зубы так, что хрустела эмаль.

— Он потерял много крови, — Мира даже не подняла головы. — Но нить не даст загноиться. Вопрос — не проснётся ли он другим.

— В смысле?

— Есть алхимия, которая меняет людей. Не тела — личности. Фалько мог заранее обработать нож. Если так… твой друг перестанет быть твоим другом. Станет глазом. Ухом. Куклой.

Лайнель молчал минуту. Потом спросил:

— Ты поэтому не улыбаешься?

Мира наконец подняла взгляд. В её глазах была усталость, которой не бывает у двадцатипятилетних.

— Меня выгнали из гильдии не за подделку лекарств. Я подделывала разрешения. На магические эксперименты. Над людьми. В моей лаборатории умирали дети. Не потому, что я злая. Потому что герцог фон Вестен платил, а его сын болел редкой формой… неважно. Важно другое. Я знаю, как Фалько думает. Потому что я сама была его инструментом. Два года. Пока не поняла, что пациенты не выздоравливают. Они просто перестают быть собой. Лай встал. Подошёл к окну (настоящему, выходящему на болото). Дождь кончился. Над лесом поднимался туман — белый, плотный, как молоко.

— Ты поэтому пришла со мной. Не из идеалов. Из чувства вины.

— Из страха, — поправила Мира. — Фалько знает, что я здесь. Если он победит — он заберёт меня. Не убьёт. Заберёт. Вернёт в лабораторию. Я лучше сдохну в болоте, чем снова буду смотреть, как дети перестают плакать.

— Не сдохнешь, — Лай обернулся. — Мы построим здесь место, где таких, как ты, будут не казнить, а лечить. И где таких, как Фалько, будут не бояться, а вычислять. Это и есть утопия. Не рай. Система, где цена предательства выше выгоды.

— Звучит как тюрьма, — сказала Мира.

— Любое общество — тюрьма, — ответил Лай. — Вопрос — кто в ней надзиратель, а кто заключённый. Генрих фон Шварцвальд ждал их в подземном зале. На столе вместо карт теперь лежали письма. Десятки. Векторная бумага, сургучные печати, имена, которые Лайнель знал с детства.

— Садись, мальчик. Будем распутывать клубок.

Лай сел. Мира осталась стоять у стены — скрестив руки, глядя на графа с ненавистью, которую трудно было скрыть.

— Она знает, — заметил Генрих. — Хорошо. Значит, не придётся объяснять магию.

— Какую магию? — Лай напрягся.

— Твой брат Фалько не просто алхимик. Он маг крови. Старая школа. Та, которую запретили три королевства назад. Он не плетёт сети из информации — он плетёт их из родства. Каждый, кто хоть раз солгал ради него, получает метку. Невидимую. Несмываемую. Через неё он видит, слышит, а иногда — управляет.

— Значит, Бруно…

— Бруно не предатель по выбору. Бруно — раб. И Фалько сейчас смотрит его глазами на то, что мы здесь обсуждаем.

Лайнель резко обернулся к двери.

— Тогда он знает, что мы говорим.

— Знает, — спокойно подтвердил граф. — Поэтому я и говорю это вслух. Чтобы он слышал.

Тишина. В подземелье стало холодно. Не от сквозняка. От присутствия.

— Привет, Фалько, — сказал Лай в пустоту. — Ты думаешь, что выиграл. Но ты не учёл одну вещь.

Из темноты донёсся голос. Не из коридора — из головы. Из ниоткуда. Тонкий, мальчишеский, с нотками смеха:

— И что же, братец?

— Магия крови работает в обе стороны, — Лайнель улыбнулся. Впервые по-настоящему холодно. — Ты видишь нас через Бруно. А мы теперь знаем, что ты используешь Бруно. Это нить. А нити, как известно, можно потянуть.

— Ты не умеешь колдовать, — голос Фалько стал тише. В нём появилось что-то, похожее на уважение.

— Зато я умею считать. У каждого заклинания есть цена. Ты держишь Бруно уже три года? Четыре? Сколько ты заплатил? Сколько ещё заплатишь? Кровь не бесконечна. Молчание. Потом граф Генрих засмеялся — каркающе, страшно, торжествующе.

— Попался, паучок. Он прав. Твоя сеть протекает. И мы знаем, где дыра.

— Где? — спросила Мира.

— Бруно, — сказал Лай. — Не как инструмент. Как бомба. Если мы сейчас перережем нить — Фалько получит обратный удар. Магический. Болезненный. Может быть, смертельный.

— Вы не сделаете этого, — голос Фалько стал злым. — Бруно умрёт.

— Бруно уже мёртв, — Лайнель подошёл к карте. — Ты убил его три года назад, когда поставил метку. Мы просто поможем ему уйти спокойно. Это больше, чем ты когда-либо делал для своих марионеток.

Он повернулся к Мире.

— У тебя есть состав, который разрывает кровную связь?

— Есть. — Она побледнела. — Но он убьёт носителя. Мгновенно. Без боли. Как выключить свет.

— Сделай.

— Лай… — Мира посмотрела ему в глаза. — Это убийство.

— Это милосердие, — ответил он. — И политика. Если Фалько получит удар, его сеть рухнет хотя бы на неделю. Мы выиграем время. А время — это лес, стены и возможность перехватить инициативу.

— Ты не пожалеешь?

— Я прагматик, — Лайнель отвернулся. — Я жалею только о том, что не сделал вовремя. Мира ушла готовить состав. Генрих смотрел на Лайнеля с новым выражением. Не уважением. Чем-то большим.

— Ты и правда можешь построить это место, — сказал он. — Не потому, что ты добрый. Потому что ты готов платить любую цену. Даже чужую кровь.

— Утопия не строится на компромиссах, — Лай взял со стола одно из писем. Печать трёхглавого ворона. — Она строится на решениях. Я решил. Бруно умрёт. Фалько получит удар. А мы заложим первый камень. За окном снова пошёл дождь. Но теперь Лайнель не чувствовал холода. Только счёт. Имена. Долги. Фалько должен был ему. За страх. За ложь. За Бруно. И он собирался взыскать. С процентами.