Танец над болотом

Том 1 Глава 3 — Танец над болотом

Лес смотрел. Лайнель это чувствовал. Они углубились на два километра по едва заметной тропе, которую Мира назвала «звериной, но слишком прямой для зверей». Грязь чавкала под сапогами. Воздух стал гуще — не от влажности, от присутствия.

— Вон там, — шепнул Грегор, кивнув на просвет между искривлёнными стволами.

Дом не был домом. Это была рана.

Остов усадьбы из чёрного камня торчал из болота, как сгнивший зуб. Барельефы на фасаде изображали сцены охоты — но жертвами на них были люди. Крыша отсутствовала. Внутри, в полумраке, горел одинокий масляный светильник. Горел. Кто-то жил здесь. Или что-то.

— Графский герб, — Бруно указал на покосившуюся табличку у входа. Трёхглавый ворон, держащий в лапах весы. — Это владения рода фон Шварцвальд. Они считались… — он запнулся. — Считались вымершими сорок лет назад.

— Очевидно, слухи преувеличены, — Лайнель вытащил кинжал. Не для боя. Для уверенности. — Мира, что скажешь об алхимии?

— Волки точно их работа, — она нюхала воздух, как собака. — В крови этих тварей — стабилизаторы долгосрочной мутации. Дешёвые, эффективные, безоткатные. Такую алхимию не купишь на рынке. Её создают под конкретную задачу. Охрана периметра, скорее всего.

— Значит, граф не хотел соседей.

— Или хотел, но строго по своему приглашению. Из дома вышел человек. Он был стар. Не просто возрастом — дряхлостью, которая держится на чистом упрямстве. Трость из человеческой бедренной кости. Монокль на правом глазу. Сюртук, когда-то чёрный, а теперь цвета болотной грязи, но отглаженный с маниакальной тщательностью.

— Лайнель фон Вальд, — голос старика звучал как скрежет камня о камень. — Младший. Нелюбимый. И, судя по тому, что ты живой, — самый умный. Заходи. Ты промокнешь. И я не предлагаю чай. У меня его нет.

Он развернулся и скрылся в проёме, не дожидаясь ответа.

— Идём? — спросил Грегор.

— Идём, — Лайнель шагнул в грязь. — Мы пришли за информацией. Она стоит риска. Внутри усадьба оказалась больше, чем снаружи. Архитектурный обман. Коридоры уходили вниз, в землю, расширяясь в подземные залы. В одном из них — бывшем бальном — сейчас стояли столы с картами, колбами и странными приборами, назначение которых Лайнель не смог определить с ходу. Старик уселся в кресло, которое, вероятно, помнило ещё его деда.

— Меня зовут Генрих фон Шварцвальд. Последний граф. Последний человек с фамилией, за которую не стыдно. Твой отец… — он сделал паузу, — был идиотом. Но благородным идиотом. В отличие от твоих братьев, которые просто идиоты.

— Вы знали моего отца.

— Я знал твоего деда. Твой отец был мальчишкой, когда я ушёл в изгнание. Добровольном. Потому что понял: двор — это змеиная яма, где даже воздух ядовит. Я ушёл сюда. Построил лаборатории. Вывел волков. И ждал.

— Чего?

— Того, кто придёт не за золотом, а за землёй, которую никто не хочет, — граф усмехнулся. В усмешке не было тепла. — Ты пришёл строить утопию, мальчик. Я знаю. Твой отец писал мне. Перед смертью.

Лайнель похолодел.

— Он знал, что вы живы?

— Он знал всё. Альберих был не глуп. Он был слаб. Это разные вещи. Он хотел очистить мир, но не решался поднять руку на тех, кто этот мир грязнит. Ты — другое дело. Ты поднимешь. Вопрос — не сломаешься ли.

Генрих щёлкнул пальцами. Из тени выступил слуга — нет, не слуга. Голем. Алхимическая конструкция из кожи, дерева и чего-то, что когда-то дышало. Он поставил на стол поднос. На подносе — три предмета.

Печать. Нож. Пузырёк с прозрачной жидкостью.

— Выбирай, — сказал граф. — Печать — моё покровительство. С ней ты получишь защиту, ресурсы и знания. Нож — моя вражда. С ним ты уйдёшь и больше никогда не вернёшься. Пузырёк — правда. Выпьешь — и поймёшь, почему этот мир никогда не станет чистым. Даже твоими руками.

— И что выберут умные? — спросил Лайнель.

— Умные выбирают печать, — граф прищурился. — Мудрые выбирают пузырёк. Мёртвые выбирают нож.

Лайнель взял пузырёк.

Не потому, что был мудрым. Потому что понимал: любая сделка, где тебе сразу дают три варианта, — это ловушка. Истина всегда в четвёртом, который не предложили.

— Я выпью, — сказал он. — Но после того, как вы скажете, кто на самом деле послал волков. Не вы. Вы слишком умны, чтобы проверять чужаков первой же ночи. Волки пришли не от вас.

Генрих замер. На секунду его маска старого безумца треснула.

— Ты опасен, — тихо сказал он.

— Я знаю.

— Волков послал не я. Их послал тот, кто наблюдает за нами обоими. Тот, кто сидит в столице и смотрит, как мы, выжившие, грызём друг друга за право построить что-то новое на старом пепелище.

— Кто?

— Твой брат Фалько, — граф выдохнул это имя, как проклятие. — Он не хорек, мальчик. Он паук. Он знал о твоём отъезде за три дня до того, как ты сам принял решение. Он знает об этом месте. Он знает обо мне. И он ждёт. Когда ты построишь — он придёт и заберёт. Не силой. Умом.

За окном (где окно? под землёй? но оно было) ударила молния. Дождь обрушился на болото — стеной, грязью, холодом. И в этом шуме Лайнель вдруг отчётливо услышал тихий смех. Свой собственный. Он не испугался. Не разозлился. Он понял, что игра, которую он начал как прагматик, стала игрой на выживание. А он, циник и математик, только что получил главное уравнение: Фалько знает. Фалько ждёт. Фалько — не цель. Фалько — инструмент. Вопрос — чей.

— Я выпью пузырёк, — сказал Лайнель, глядя графу в глаза. — А потом мы поговорим о том, как обмануть паука. Потому что пауки, граф, умирают, когда их сеть сжигают с двух сторон одновременно. Он откупорил склянку. Пахло грозой, смертью и почему-то мёдом.

— За новый мир, — сказал Лайнель и выпил залпом. Конец главы 3.