Мирские порядки подобны демонам

Эпизод 1. Истинный Дракон Сюаньцзин

Глава 1. Мирские порядки подобны демонам

Материк Чжэньлун* был обширен, богат природой и людьми. Не счесть его населения, не измерить его границ.

*[1] Чжэньлун – в пер. с китайского «Истинный дракон», т.е другое название материка – материк Истинного дракона.

В ту пору в Поднебесной существовало три великих династийных царства, равных по силе, но самым могущественным и процветающим из них было царство Чжэньлун*, занимавшее юго-восток Шэньчжоу*.

*[2] Чжэньлун — название как царства, так и всего материка, на котором оно расположено.

*[3] Шэньчжоу — древнее название китайских земель, буквально «Божественная земля» или «Континент Богов». В мире новеллы — один из центральных регионов.

Ночь.

Ливень обрушился стеной, сверкали молнии, гремел гром.

Крак!

Фиолетовые разряды, словно извивающиеся драконы и змеи, рассекали небо, и там, где они проходили, вспыхивали древовидные прожилки искр.

Перед резиденцией вана* Ли на Юго-Западной улице Сюаньцзина* царства Истинного Дракона.

*[4] Ван — наследственный титул в китайской иерархии, следующий за императорским. Выше хоу.

*[5] Сюаньцзин — столица царства Чжэньлун, название переводится как «Тайная (Мистическая) Столица».

Два железно-чёрных каменных льва высотой в несколько человеческих ростов грозно возвышались, их гривы взметались, шерсть стояла колючками, глаза яростно вращались, головы были гордо повёрнуты вперёд. Каждый из них придавливал лапой парящую ласточку. Их зрачки отливали кроваво-красным, словно внутри горели два языка пламени.

Дикое, свирепое, величественное зрелище!

Одним своим видом они сокрушали светила и звёзды, одним дыханием проглатывали реки и горы.

Между каменными львами широкие ступени из белого мрамора спускались вниз, образуя несколько десятков ступеней, что намного превосходило убранство домов равного ранга.

На коленях под дождём, одетый в однотонную одежду, сидел худощавый юноша лет четырнадцати-пятнадцати. Он пробыл здесь уже три дня и три ночи.

Красные двери были плотно закрыты, повсюду висели белые цветы — всё дышало ощущением шаткости перед бурей.

Хлюп-хлюп!

Дождь усилился.

Ледяные капли величиной с градины, словно опрокинутый таз, почти мгновенно обрушивались на землю, выбивая на ней белую рябь.

Тело юноши дрогнуло, и лицо его стало ещё бледнее.

Три дня и три ночи ни капли воды, ни крупицы риса во рту — его вид казался ещё более ослабевшим и болезненным, однако он упрямо стоял на коленях перед главными воротами, не желая сдвинуться ни на шаг.

Скрип!

Вдруг тяжёлые створки медленно распахнулись.

На порог вышел управляющий в тёмно-зелёном платье с круглыми узорами, с белым бумажным фонарём в руке. Увидев юношу на коленях, он не удержался от вздоха.

— Ли Хань, возвращайся. Второй господин* не позволит тебе войти и поклониться вану.

*[6] В китайской традиции братьев нумеруют по старшинству: старший брат — «первый господин», младший брат — «второй господин» и т.д.

— Почему? — в глазах юноши, в которых при виде открывшихся ворот уже теплился лучик надежды, вновь быстро погас свет. Он поднял голову, и во взгляде его промелькнули гнев, бессилие и мольба. — Я только прошу увидеть последний раз поминальную табличку отца. Неужели это слишком много?

— Эх… — вздохнул управляющий, вновь медленно шагнул вглубь дома с фонарём, и тяжёлые двери с протяжным скрипом захлопнулись за его спиной, словно отгораживая два совершенно разных мира.

Свет исчез, и мир снова погрузился во тьму.

Юноша поднял голову, глядя на плотно закрытые ворота. Дождевая вода стекала по его лицу, и невозможно было понять, слёзы это, дождь или ненависть…

Он запрокинул голову к небу, позволяя потокам хлестать его всего, и прошептал лишь одно:

— Я проделал тысячу ли*, чтобы прийти на похороны, только и прошу, что увидеть отца в последний раз. Неужели это слишком много?

*[7] Ли — китайская мера длины, около 500 метров. «Тысяча ли» — устойчивый оборот, означающий очень большое расстояние.

Бум!

Над тёмным небом вновь пронёсся разряд молнии, разрезая ночной полог надвое.

В небе открылась алая прореха, словно в засаде таилось чудовище, которое наконец разинуло свою клыкастую пасть.

---

Ли Хань был незаконнорождённым сыном одного из шести инородных ванов*, дарованных царством Истинного Дракона, — вана Ли Наньцзюня.

*[8] Инородные ваны» — это ваны не императорской крови, то есть получившие титул не по рождению, а за заслуги. В китайской имперской системе были: ванны с той же фамилией, что и император (родственники, члены династии); ваны с другой фамилией, возведённые в этот ранг за военные или гражданские заслуги.

С детства он рос хилым и болезненным, тело его было ледяным, и гадатель предрёк ему не дожить до двадцати лет. Поэтому в девять лет отец отправил его в один из восьми скрытых орденов — орден Долгого Бессмертия — изучать боевые искусства, чтобы изменить природу его тела и продлить жизнь.

К несчастью, из-за особенностей меридианов он от рождения не мог сплести энергетические нити, поэтому так и не сумел войти в настоящие врата ордена Долгого Бессмертия и выполнял лишь грубую чёрную работу подсобного двора.

Несколько дней назад Ли Хань случайно узнал о скоропостижной кончине отца и проделал тысячу ли, чтобы поспеть на похороны. Однако его дядя, Цзиннаньский хоу Ли Тяньшэн, не позволил ему войти и поклониться праху.

А причина, которую назвал Ли Тяньшэн, была такова: «При жизни отец твой ни разу прилюдно не объявил истинного положения Ли Ханя. Да и в родословной книге клана никогда не прибавлялось ни иероглифа, ни черты, что подтверждали бы имя этого незаконнорождённого».

По правилам рода, пока имя официально не занесено в храмовую родословную, человек не считается истинным членом семьи Ли и не имеет права войти в родовой храм для поклонения вану.

Но Ли Хань знал: закон клана Ли всегда гласил, что в родословную вносят лишь после прошедшего обряда совершеннолетия*. А до совершеннолетия имена записывали лишь во внешний реестр.

*[9] Цзягуань — обряд надевания взрослой шапки. В древнем Китае юноша в двадцать лет проходил эту церемонию, после чего считался взрослым мужчиной.

Когда Ли Ханя в девять лет отправили в орден Долгого Бессмертия, отец при Ли Тяньшэне просил его позаботиться о мальчике, а когда придёт время — помочь внести его в реестр.

Да и сам Ли Наньцзюнь за всю жизнь не женился. Пусть Ли Хань и был незаконнорождённым, но оставался единственным сыном.

Только Ли Хань понимал: истинная причина, по которой Ли Тяньшэн не пускает его внутрь, вовсе не в нежелании дать поклониться. А в страхе, что статус его получит всеобщее признание, и тогда он станет подлинным наследником богатства и власти клана Ли.

Дом Ли наследовал титул вана. Если у Ли Наньцзюня не останется родного сына, эта честь перейдёт к его младшему брату — Цзиннаньскому хоу Ли Тяньшэну.

И потому, даже зная, что перед ним единственный сын его старшего брата, его родной племянник, он твёрдо и непреклонно отказывал ему в праве войти и поклониться.

Ничего иного, лишь из-за столетних накоплений дома Ли и права наследовать титул в родовом храме.

Теперь, когда Ли Хань успел вернуться и хотел поклониться отцу, он, естественно, не желал создавать лишних сложностей и позволять другим узнать лишнее.

Через три дня предстояло похоронить Вана Ли Наньцзюня.

А Ли Хань уже провёл у ворот княжеского дома трое суток подряд. Пусть даже все знали, что он вернулся вовсе не за титулом, сердце Ли Тяньшэна было твёрже камня.

---

Задний двор дома Ли.

В отличие от сумрака и ледяного дождя за воротами, здесь горели свечи, ярко алели красные фонари, и даже в седьмую ночь поминовения не было ни клочка белого крепа*.

*[10] В тексте «белый креп» — это белая шёлковая ткань, которой в Китае обматывали фонари, вешали траурные знамёна, одевали скорбящих. Белый цвет — цвет траура в китайской традиции.

Пруды, искусственные горы, крытые галереи, изящные беседки, кое-где среди изысканных и редких цветов и трав — всё было роскошно и нарядно, тихо и уединённо.

В самой высокой башне.

Мужчина средних лет с начинающей сединой на висках, в журавлином халате, с суровым и благородным лицом, высокий и стройный, сидел на жёлто-нефритовом кресле, застланном толстым мехом золотого зверя. Напротив него неподвижно стояли трое в капюшонах и серых балахонах.

Выражение лица мужчины было отрешённым, он молча перебирал в руках пару золотых кубков с яшмой — казалось, то ли погружён в раздумья, то ли наслаждался видом. Рядом на столе из тысячелетнего красного дерева стояла золотая курильница с парчовой нитью, из которой тонкими струйками вился фиолетовый дым — ароматный, подобный орхидее и мускусу, похожий то ли на журавля, то ли на облако.

Трое в сером замерли, не смея и вздохнуть. Хотя сидящий наверху человек не проронил ни слова, от него исходила неодолимая, пронзительная мощь, от которой веяло холодом.

Неизвестно, сколько прошло времени. Вдруг за окном раздались два лёгких стука, и следом в комнату бесшумно проскользнул ещё один серый призрак, опустившись на пол. Весь он был лёгким, словно лишённым веса пухом, и даже двигаясь под таким ливнем, не зацепил ни капли, ни пылинки.

Мужчина в журавлином халате наконец очнулся от задумчивости, его выразительные брови чуть дрогнули. Он взглянул на хлещущий за окном ливень и спросил:

— Он всё ещё не ушёл?

— Докладываю господину: нет.

— Видно, он не намерен уходить, — мужчина невесть почему вздохнул. — Управляющий Янь снова ходил его уговаривать?

— Да.

Тот, в сером, был скуп на слова и ответил тихо. Казалось, он досконально знал всё, что происходило за главными воротами.

— Ха, он выдвиженец старшего брата, зато верный пёс, — мужчина усмехнулся, а четверо в серых опустили глаза и прикрыли сердца*, будто внезапно оглохли и ничего не слышали.

*[11] «Опустили глаза и прикрыли сердца» — это перевод китайского устойчивого оборота, буквально: «глаза смотрят на нос, нос смотрит на сердце». Это поза предельной сосредоточенности и самоустранения: человек опускает взгляд, замирает, внешне становится безучастным.

Мужчина опустил взгляд, приподнял золотые кубки на свет, и на их поверхности заиграли золотые узоры, словно ожив: девять живых золотых драконов, прозрачных и хрупких, точно настоящих.

Голос его зазвучал странно:

— Эти Девятидраконовые яшмовые кубки — редкостное сокровище, даровано покойным императором. Но вырезано на них имя моего старшего брата. А я этого не люблю.

Кубки перевернулись, и на дне проступила алая печать — бледная, но режущая глаз.

— Раз они не по сердцу и подарить их всё равно некому, придётся с болью дать им разбиться в моей ладони.

Едва смолкли слова — на ладони мужчины мелькнул прозрачный серебряный разряд, и с двумя отчётливыми тресками оба Девятидраконовых кубка в его руке рассыпались в пыль.

Эта жуткая и жестокая сцена, представшая перед глазами четвёрки в сером, казалось, давно стала для них привычной. Они даже не подняли головы, лишь чуть прикрыли веки, но от их тел непроизвольно повеяло холодом и мелкой дрожью.

Мужчина вновь поднял голову, и уголки его губ тронула странная улыбка:

— Кубок — как человек, человек — как кубок. На всём, что помечено моим старшим братом, если уж не можем удержать, пусть следует за ним.

Он взмахнул рукой, и золотая и серебряная пыль посыпалась на пол, покрывая алым пионовым ковром золотую россыпь.

Затем он обратил взгляд к стоявшей перед ним четвёркой:

— Теперь знаете, как поступить?

— Знаем. Сегодня же всё устроим. Завтра управляющий Янь по болезни подаст прошение об отставке, вернётся в родные края — и исчезнет бесследно, — без малейшего колебания ответил старший в сером. Помедлив, он всё же спросил: — Только как быть с господином Ли Ханем за воротами?

— М? Об этом ещё спрашиваешь? Видно, вы ещё не совсем понимаете… — мужчина резко поднял голову, в глазах на миг блеснул холод, похожий на два вынутых из ножен меча. — Раз ушёл, зачем возвращаться? Ха, какой-то незаконнорождённый — ни имени, ни доли. К тому же с детства сослан в орден Долгого Бессмертия. Кто его помнит? Кому он нужен? Раз ушёл — нечего и возвращаться.

— Есть. Мы знаем, что делать.

Четверо в сером исчезли в одно мгновение, выпорхнув в окно, и след их простыл.

В башне погасли свечи.

Крак!

Полыхнула ослепительная молния, на миг выбелившая небо. В этом свете проступило лицо мужчины в журавлином халате, сидящего в кресле.

Его глаза в ночи сверкали, словно яшма. Глядя в окно, он произнёс голосом, полным ледяного холода:

— Гром и молния — прекрасная погода. В самый раз кому-то отправиться в путь. Как и в ту ночь…