Ржавчина и тень

Свинец и сталь. Запах разложения и машинного масла, приправленный гарью от сжигаемого мусора и чем-то сладко-гнилостным, что Эдди не мог идентифицировать. Это был запах "Штурма", города, который задыхался в собственной ржавчине. Города, где жизнь ценилась меньше, чем литр бензина – и то, если этот бензин был не разбавлен ослиной мочой.

Эдди вытер грязной тряпкой руки, испачканные вязкой, как смола, жижей. Закат окрашивал небо над городом в багровые разводы, но "Штурм", казалось, впитывал любой цвет, оставаясь в своей извечной серой гамме. Он затянул потуже белую повязку на голове, пытаясь унять ноющую головную боль. Лента, пропахшая потом, бензином и воспоминаниями, единственная вещь, что осталась ему от отца.

Тот тоже был автомехаником. Даже до "накрытия планеты", когда эта профессия, казалось, утратила всякий смысл в мире роботов и летающих автомобилей. Но отец любил копаться в железе, вдыхать запах бензина, чувствовать мощь двигателя под руками. Эдди этого не понимал. Он занимался этим лишь потому, что это было единственное, что он умел, и потому что это было единственным, что связывало его с отцом.

Шаги. Легкие, бесшумные, словно кошачьи. Эдди узнал бы их из тысячи. Тари. Худощавая девушка с коротко стриженными светлыми волосами, одетая в темную кожаную куртку и узкие брюки, сливавшиеся с полумраком гаража. Ее глаза, всегда холодные и отстраненные, казались сейчас особенно настороженными. В них читалась неприязнь, смешанная с усталостью.

"—Михаэль ждет,—" бросила она, словно выплюнула, не здороваясь.

Эдди вздохнул. Он знал, что это значит. "Крысы" снова собираются на вылазку. С тех пор как он присоединился к банде почти год назад, жизнь превратилась в непрерывную череду рейдов, перестрелок и поиска припасов. Эдди, привыкший к тихой работе в мастерской, чувствовал себя здесь чужим, словно ржавый болт в идеально отлаженном механизме. Но выхода не было. В "Штурме" выживают либо самые сильные, либо самые хитрые, либо те, кто умеет хорошо водить.

"—Что на этот раз?—" спросил Эдди, не отрываясь от двигателя старого грузовика, из которого он пытался выжать хоть какие-то признаки жизни.

"—Не твое дело. Просто будь готов,—" повторила Тари, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Она всегда была немногословной, предпочитая действия пустым разговорам. Эдди подозревал, что за этой немногословностью скрывается что-то большее, какая-то личная трагедия, о которой она предпочитает не говорить. В "Штурме" у каждого был свой скелет в шкафу.

Тари развернулась и ушла, оставив Эдди наедине со своими мыслями и ржавым двигателем. Он ненавидел эту работу, ненавидел эту банду, ненавидел этот город. Но еще больше он ненавидел Файдора, губернатора "Штурма", человека, который держал весь город в железном кулаке. Буквально.

"—Эй, Эдди! Не кисни!—" раздался веселый, нарочито бодрый голос за спиной. На этот раз это был Нэш, здоровенный парень с железным протезом вместо правой руки. Вечный оптимист, несмотря на все дерьмо, что творилось вокруг. Эдди иногда поражался его способности сохранять хорошее настроение в этом проклятом месте. Нэш всегда старался подбодрить Эдди, но тот лишь раздраженно морщился в ответ. Он не понимал, как можно радоваться жизни, когда вокруг одна лишь тьма.

"—Идем, чего ждешь? Михаэль уже всех достал своим нытьем. Говорит, на этот раз дело серьезное. Что-то насчет "важного груза" и "больших денег". А еще, что, возможно, придется помахать кулаками. Так что бери свою катану и... —" Нэш протянул свою железную руку к катане, висевшей на стене, но тут же отдернул ее, заметив гневный взгляд Эдди. — "Ладно, ладно, понял. Не трогаю. Сам бери свою железяку и готовься к вылазке!—"

На горизонте багровела стальная крепость Файдора, зловеще нависая над "Штурмом". Огромная, угрюмая, словно выросшая из самой земли. Эдди поежился. Что-то подсказывало ему, что эта ночь не принесет ничего хорошего. Эта крепость всегда вызывала у него неприятные чувства, словно там обитали злые духи.

Он окинул взглядом свой грязный гараж, словно прощаясь с ним. Его взгляд задержался на катане, висевшей на стене. Он подошел к ней, снял и бережно вытер лезвие тряпкой. И направился к выходу, в ночь, в город тени.