О посмертии

После угасания тела, когда дыхание замирает и жар уходит в кости, Искра отделяется — не ввысь, не вниз. Туда, где не ходит ни день, ни ночь. Её путь не прям, не ясен и не всегда зовёт к свету.

Иногда Искра дрейфует — как пепел, пойманный чужим ветром. Она может вернуться к Танцу Искоря, если её свет не потускнел в искажённом отражении себя. Но если он замутнён ложью, предательством, забытым долгом — её уносит... в иное.

Это иное не тьма, потому что даже тьма отбрасывает тени. Там нет очертаний. Нет границ, чтобы их переступить, нет дна, чтобы достичь, нет звёзд, чтобы различить путь. Даже тьма туда не доходит — её бы не пустили.

Там Искра перестаёт быть Искрой. Сначала она ищет — но не знает, что именно. Потом — зовёт, но не помнит, чьё имя было первым. Она бьётся о пустоту, но не оставляет вмятин. Шепчет, но ветер не носит её слова. Со временем она перестаёт различать, где заканчивается она и где начинается место, в котором она есть.

Иногда изредка — как будто случайно, как будто по ошибке — вспыхивает свет. Мгновение — и снова ничего. Говорят, это те, кто не готов был забыться. Те, кто ещё не простил. Или не был прощён. Ни мёртвые, ни живые. Ни свет, ни пепел.

В Бездне, где не звучит шаг и не шепчет ветер, где нет ни начала, ни границы, ходит Чужой. Он не двигается, но всегда приближается. Он не зовёт, но каждый слышит. Он не ищет, но находит. У него нет лица, но в его присутствии каждый вспоминает то, чего не может вспомнить. Его глаза — два колодца без дна, в которые однажды падали звёзды. Он был здесь, когда свет впервые испугался своей тени.

Чужой не уносит Искры. Он ждёт, пока они сами к нему придут, став слишком тяжёлыми, чтобы гореть.

Говорят, он поёт. Его песнь не голос. Те, кто слышал её, больше не нуждаются в словах. Кто-то зовёт его отцом. Кто-то — последним другом. Кто-то — забытым именем, которое должно было быть первым.

Он не злой и не добрый, не свет и не мрак. Он — край, где всё падает в себя. Где боль растворяется в покое, а покой — в забвении. Он — вместилище всех вещей, колыбельная, и он же хруст костей под зубами.

Бездна не враг, не тюрьма, не угроза. Она — последнее дыхание, вытянутое сквозь сомнение. Там, где всё кончается, начинает дышать то, чему не суждено родиться.

И в самом ядре, глубже, чем мысль, тише, чем молитва, стоит Чужой. Не движется, не спит. Он — неподвижность, застывшая в моменте, которому не быть завершённым. И где-то там, на грани между дыханием и молчанием, Искорь однажды остановится. Его танец угаснет, и Пламя уляжется.

Свет не исчезнет в крике — он просто не проснётся. Вся зола мира сомкнётся вокруг Чужого, и он не пошевелится. Он не возвестит конец, потому что конец не нуждается в словах.

Говорят, истина хранится в его руке. Но та рука слишком долго сжата. Слишком крепко. Всё, что было в ней — идея, имя, пламя, звук — всё могло уже сгнить. Или воскреснуть.