О появлении человечества

Когда Искорь пролетал сквозь завесу пустоты — в том месте, где даже свет казался забытым, а тьма не была злом, но первородным покоем — его окружили Тени. Они не касались его напрямую, ибо не могли. Свет Искоря был слишком ярок, и даже древние, холодные, отступали пред его сиянием. Но они не исчезли. Они остались близко — безмолвные, вездесущие, неизбежные.

И в этом хороводе молчаливой Тьмы и яркого Света Искорь впервые замедлился. Его бесконечный танец вдруг стал медленным, как дыхание. Его пламя — неугасающим, но печальным. Он почувствовал тоску — не к чему-то, а от чего-то. От одиночества. От вечного движения без цели. От того, что не было ни ответа, ни взгляда в ответ. Лишь сияние.

И тогда Искорь не просто двигался — он спел.

Его песня не была мелодией. В ней не было звуков — её нельзя было услышать, но она пронизывала всё. Она была волей. Глубокой, жаркой, неостановимой. Волей, что пробуждает, созидает, вопрошает. И слова этой песни были как заря на чёрном небе.

Из этого зова, что не был командой, но был просьбой, выпали капли. Они были сгустками чистой воли, частицами того самого, что рождало звёзды. Эти капли упали вниз. Землю древнюю, напитанную остатками Первого Пламени и пронизанную глубинной тьмой. Землю, что дожидалась прикосновения, чтобы ожить.

Там, где капли коснулись почвы, вспыхнул жар. И из этого жара поднялись первые люди. Они не возникли сразу. Земля трепетала, как в родах. Глина мягчела, пыль собиралась, прах склеивался. Но каждый, кто поднимался, нёс в себе одну из Искр.

Их тела были хрупкими. Из глины, из праха, из того, что ветер может развеять. Но внутри этих тел светился огонёк, крохотный, но яркий. Жар, что не сжигает, но ведёт. Свет, что зовёт в путь. Их глаза смотрели вверх — на небо, скованное звёздами. И вниз — в тень, в землю, из которой они вышли.

Искра делала людей неустойчивыми.

Они были непостоянны, как порывы ветра над выжженной землёй. Могли обнимать и разрушать, восхищаться и отвергать. Они могли возводить башни, а затем поджигать их собственными руками. Им было дано любить до безумия — и забывать до пустоты. Они творили — но не всегда понимали, зачем. Они разрушали — не всегда осознавая, что потеряли.

Но в этом и заключалась суть. Они могли выбирать.

Впервые во всём мироздании существам была дарована не только жизнь, но и возможность идти своей дорогой. И не просто идти, но выбирать, куда свернуть. Искорь не вёл их за руку, не говорил, как жить, не заставлял любить свет и бояться тьмы. Он вложил в них Искру, и отпустил.

И тогда началось великое движение.

Из этого движения родились страсть — жар, вспыхивающий в груди, когда сердце встречает нечто близкое. Родился страх — тень над Искрой, шепчущая о её хрупкости. Возникло искусство — попытка выразить в звуке, краске, слове то, что не помещается в разуме. Появилась вера — стремление связать Искру с чем-то вечным. И, рядом с ней, сомнение — вопрос, который люди задают даже небу, даже Творцу.