Первая Нота
В центре компьютерного зала, в ореоле света от десятков мониторов и мигающих панелей, установили новый прибор. Это было громоздкое, уродливое детище нескольких лабораторий: экспериментальный катодно-лучевой дисплей, соединенный напрямую с вычислительным ядром «СОВА». В отличие от телетайпов, выстукивающих сухие строчки текста, этот экран должен был делать нечто немыслимое — визуализировать. Превращать абстрактный язык комы Муравьева в трехмерные образы.
Это была идея Громова. Он предположил, что раз Муравьев «мыслит» образами и многомерными структурами, то и переводить его нужно не в плоский текст, а обратно в геометрию.
И сейчас, окруженная толпой затаивших дыхание инженеров, «СОВА» впервые вывела на этот экран результат своего перевода. Это не было похоже ни на что, виденное ими ранее. На черном фоне медленно вращалась светящаяся, пульсирующая структура. Она напоминала одновременно и галактику, и нейронную сеть, и сложный кристалл. Миллиарды тончайших нитей света сплетались, расходились, вибрировали, создавая постоянно меняющийся, но гармоничный узор. Это была не просто картинка. Это была мысль. Мысль, извлеченная из глубин комы и воплощенная в свете.
«Боже мой…» — прошептал один из молодых программистов, забыв о субординации.
«Это она, — выдохнул Громов, не отрывая взгляда от экрана. — Та самая "стоячая волна в одиннадцатимерном резонаторе". Модель материи. Вот так, по мнению "Белого", выглядит простейший атом водорода, если смотреть на него из другой вселенной».
Они часами смотрели на это завораживающее, гипнотическое зрелище. Это было не просто знание. Это было откровение. Фундаментальный кирпичик мироздания, который оказался не твердым шариком, а бесконечно сложной, звучащей симфонией.
Но любование закончилось, когда в зал быстрым, пружинистым шагом вошел Малютин. Он не удостоил экран даже беглого взгляда. Его интересовали не красивые картинки, а практические результаты.
«Академик, — его голос прозвучал резко, возвращая всех из транса в суровую реальность. — Пока вы тут любуетесь вашими "галактиками", я получил очередной запрос из Москвы. Голос на том конце провода становится все менее терпеливым. Ему плевать на красоту ваших теорий. Ему нужно то, что можно потрогать. То, из чего можно сделать броню или двигатель. У вас есть что-нибудь, кроме этих светящихся узоров?»
Вместо Громова вперед шагнул профессор Качанов, главный материаловед проекта. Это был тихий, пожилой человек, всегда державшийся в тени, но в его области ему не было равных в стране. Его руки, покрытые шрамами от кислот и ожогов, привыкли иметь дело с реальными, осязаемыми веществами.
«Есть, товарищ генерал, — сказал он неожиданно твердым голосом. — Есть кое-что простое. Почти элементарное, если верить… переводу».
Все взгляды обратились к нему.
«"СОВА", — продолжил Качанов, — расшифровала небольшой блок, касающийся не источника энергии, а базовых свойств кристаллических решеток. Согласно этой теории, любое твердое тело — это не более чем "застывшая музыка". Уникальный набор резонансных частот. Если… если воздействовать на него другой, точно рассчитанной "мелодией", можно временно изменить его свойства. Не разрушая, не нагревая, а просто… заставив его "звучать" по-другому».
«Конкретнее, профессор», — нахмурился Малютин.
«Я хочу провести эксперимент. Взять обычный кристалл кварца и воздействовать на него полем сверхвысокой частоты, модулированным по алгоритму, который выдала "СОВА". Теория утверждает, что на несколько секунд кристалл должен полностью потерять свою кристаллическую решетку и стать… аморфным. Прозрачным, как стекло».
Идея была настолько дикой, что даже видавшие виды ученые в зале недоверчиво загудели. Изменить фундаментальную структуру вещества одним лишь полем? Без давления, без температуры? Это противоречило всему, чему их учили.
«Подготовьте лабораторию», — коротко бросил Малютин. Он не верил в эту чушь, но это был первый запрос на практический эксперимент за все время, и он был обязан дать ему ход.
Через два часа в небольшой, экранированной свинцом лаборатории все было готово. На диэлектрической подставке лежал небольшой, мутновато-белый кристалл природного кварца. Вокруг него стояла сложная система из волноводов и медных катушек, подключенных к массивному генератору. За толстым защитным стеклом собралась вся верхушка проекта: Малютин, Громов, Седых, Качанов.
«Все параметры рассчитаны "СОВА" на основе биометрии Носителя за последние двенадцать часов, — доложил Качанов, его голос слегка дрожал от волнения. — Мощность — минимальная. Начинаю эксперимент».
Он повернул ключ на пульте управления. За стеклом ничего не происходило. Не было ни вспышек, ни звука. Лишь едва слышный, тонкий, почти ультразвуковой писк. Катушки вокруг кристалла ожили, создавая невидимое, но невероятно сложное резонансное поле.
Одна секунда. Две. Три.
Кристалл оставался прежним.
«Как я и думал, ерунда», — процедил Малютин.
И в этот момент это произошло.
Кристалл не расплавился. Он не треснул. Он просто… исчез. На его месте, сохраняя ту же форму, теперь лежал абсолютно прозрачный, как слеза, кусок чистейшего стекла. Он был настолько идеальным, что казалось, на подставке ничего нет.
В лаборатории повисла звенящая тишина. Люди смотрели, боясь поверить своим глазам. Профессор Качанов, забыв обо всем, выбежал из-за пульта, подбежал к установке и, дрожащей рукой, коснулся прозрачной фигуры.
«Холодный…» — прошептал он.
Писк прекратился. И на их глазах прозрачная форма снова начала мутнеть, наливаться белизной, и через пять секунд на подставке снова лежал обычный, непрозрачный кристалл кварца.
Первым тишину нарушил Малютин. В его глазах не было научного восторга. Там был холодный, хищный огонь завоевателя, увидевшего новое, абсолютное оружие.
«Профессор, — сказал он, повернувшись к Качанову. Его голос был тихим, но в нем слышался лязг металла. — Если вы можете сделать мутный камень прозрачным… что вы можете сделать со сталью? С титаном? Вы можете сделать броню нашего нового танка в два раза прочнее? Вы можете сделать корпус подводной лодки невидимым для вражеских сонаров, изменив его "звучание"?»
Громов вздрогнул. Он смотрел на чудо, на первое практическое подтверждение новой физики, которое изменит мир. А Малютин видел лишь новый меч и новый щит.
«Генерал, это преждевременно! — вмешался он. — Мы только что сыграли первую ноту на новом инструменте! Мы еще не знаем всей гаммы! Это фундаментальная наука, ее нельзя сразу ставить на военные рельсы! Любая ошибка может…»
«Любая ошибка, академик, — перебил его Малютин, не глядя, — ничто по сравнению с ошибкой промедления. Пока вы будете тут рассуждать о "фундаментальной науке", в Лэнгли уже начнут строить свои "генераторы поля". Мы — первые. И мы должны использовать это преимущество. Профессор Качанов, с этой минуты ваша лаборатория получает высший приоритет. Я хочу видеть отчет о возможности модификации свойств металлов и сплавов. Через неделю».
Он развернулся и вышел, оставив за собой ледяное молчание. Конфликт, который до этого был теоретическим, только что обрел реальную, осязаемую форму.
Поздно вечером, когда все разошлись, Громов остался в опустевшем компьютерном зале. Он смотрел на медленно вращающуюся на экране модель атома, на эту неземную красоту, которую они только что заставили служить таким приземленным, жестоким целям. И он чувствовал, как внутри нарастает холодный страх. Они получили знание. Знание о том, как устроена Вселенная. И первое, что они сделали, — начали думать, как с его помощью эффективнее убивать друг друга.
К нему подошел полковник Седых. Лицо кибернетика было еще более изможденным, чем обычно.
«Лев Петрович, — сказал он тихо, чтобы никто не услышал. — Мне нужно вам кое-что показать. То, о чем я не стал говорить при генерале».
Он подвел его к своему терминалу. На экране были не красивые узоры, а столбцы шестнадцатеричного кода.
«Это тот самый "новый сигнал" от Муравьева. Тот, что не коррелирует с "библиотекой". Мы его анализировали отдельно. Это не просто данные. Это… программа».
«Программа?» — не понял Громов.
«Да. Идеально структурированный, самооптимизирующийся алгоритм. Он не просто транслирует то, что в него вложили. Он анализирует работу нашей "СОВА". Он изучает ее архитектуру, ее команды, ее… слабости. Он учится. И он пишет сам себя. Мы взламываем код "Белого" через Муравьева. А в это время нечто внутри Муравьева… взламывает нас».
Громов смотрел на бесконечные строчки кода, и волосы у него на затылке зашевелились. Они радовались, что научились читать мысли Прометея. И не заметили, как сам Прометей, прикованный к скале в больничной палате, начал обретать собственный, неведомый разум. И первой его мыслью было — изучить своих тюремщиков.