Первый Вопрос
Тишина, наступившая после последнего слова «Белого», была абсолютной. Она была гуще и тяжелее, чем бетонные стены ангара. Прежняя тишина была наполнена ожиданием, эта же была пропитана шоком — состоянием, когда разум отказывается обрабатывать поступившую информацию, замирая, как перегруженная вычислительная машина. Десятки людей в комнате управления, лучшие умы страны, застыли, словно фигуры на картине «Последний день Помпеи». Кто-то замер с поднятой рукой, кто-то — с открытым ртом. Полковник Седых, главный кибернетик, уронил на пол авторучку. Тихий стук пластика о линолеум прозвучал в мертвой тишине как выстрел.
Генерал-лейтенант Малютин стоял, вцепившись в край стальной консоли так, что побелели костяшки пальцев. Его лицо, обычно непроницаемое, было маской изумления, быстро сменяющегося холодным, расчетливым подозрением. Он смотрел не на экраны, а на сам Объект, на этот серый, безмолвный монолит, словно пытался взглядом просверлить его обшивку и увидеть врага, который только что произнес свою самую изощренную ложь. *Катализатор развития цивилизаций? Не ошибка?* Каждое слово било по его мировоззрению, выстроенному десятилетиями службы в Комитете. В его мире не было катализаторов, были только агенты влияния. Не было даров, была только вербовка.
Академик Громов, напротив, медленно опустился в кресло. Он снял очки и начал протирать стекла чистым носовым платком — механическое, привычное движение, которое он совершал всегда, когда сталкивался с проблемой, требующей не просто решения, а полного переосмысления реальности. Его взгляд был устремлен в одну точку на стене, но видел он не стену. Он видел рушащиеся основы физики, биологии, истории. Он видел будущее человечества, которое только что свернуло с известной ему дороги на абсолютно новую, неизведанную и, возможно, ведущую к пропасти. Ответ «Белого» был не просто информацией. Это был приговор всему, что они знали. Приговор их гордыне, их науке, их месту во Вселенной. Они были не венцом творения. Они были… начальным этапом.
Внутри аппарата Муравьев не дышал. Голос прозвучал не из динамиков. Он родился прямо в его сознании, объемный и всеобъемлющий. Он чувствовал его не ушами, а всем своим существом. Воспоминание о полете сквозь космос, которое он только что видел на панели, слилось с этим голосом, и на мгновение ему показалось, что он понял. Не умом, а каким-то глубинным, интуитивным чувством. Это не было оружием. Это не было средством связи. Это было семя. Семя, брошенное в почву. И они были этой почвой.
Он нажал на кнопку связи, и его хриплый шепот вывел всех из оцепенения.
«Что… что мне делать?»
Первым очнулся Малютин. Инстинкты, отточенные годами оперативной работы, взяли верх.
«Ничего! — его голос прорезал тишину, как скальпель. — Не произносить ни слова. Не делать ни единого движения. Майор Линёв, выведите инженера Муравьева из Объекта. Медленно и без резких движений».
Когда Андрей, пошатываясь, вышел из машины, его тут же подхватили под руки два офицера и увели в медицинский отсек. Дверь Объекта бесшумно закрылась. Малютин обвел тяжелым взглядом присутствующих.
«Всем оставаться на своих местах, — отчеканил он. — С этой секунды весь комплекс "Литер-Б" переходит на режим "Кокон". Полная изоляция. Отключить все внешние линии связи, включая правительственную ВЧ. Весь персонал, задействованный в проекте, лишается права покидать территорию комплекса до особого распоряжения. Это больше не научный эксперимент. Это вопрос государственной безопасности высшего приоритета».
Он повернулся к Громову. «Академик. Нам нужно поговорить. Немедленно».
В маленьком кабинете начальника комплекса, пропахшем табаком и тревогой, они остались вдвоем. Малютин ходил из угла в угол, как тигр в клетке. Громов сидел неподвижно, сложив руки на столе.
«Итак, Лев Петрович, ваши мысли? — Малютин резко остановился. — Только без вашей философии. Сухие факты. Что это, по-вашему?»
«Это именно то, чем оно себя назвало, — спокойно ответил Громов. — По крайней мере, у нас нет никаких оснований считать иначе. Все, что мы видели, подтверждает его слова. Уровень технологий, способ передачи информации, сама логика его поведения… Она нечеловеческая. Она методична, точна и абсолютно лишена эмоций. Как у идеального учителя».
«Учителя? — усмехнулся Малютин. — А может, идеального диверсанта? Он прибыл сюда, в сердце нашего оборонного комплекса. Он говорит на нашем языке. Он предлагает нам… что? Знания? Технологии? Это классическая схема внедрения. Нам предлагают пряник, чтобы мы ослабили бдительность, открылись, а потом нам нанесут удар».
«Какой удар, генерал? — Громов поднял на него усталые глаза. — Чем? У него нет оружия. Он не проявляет агрессии. Он ждет. Он ждет, когда мы зададим "первую настоящую директиву". Вся инициатива в наших руках. И в этом, как мне кажется, и заключается главная опасность. Не в нем. А в нас».
Малютин остановился и посмотрел на академика. «Продолжайте».
«Представьте, что вы дали ребенку в руки заряженный пистолет, — сказал Громов. — Пистолет не агрессивен. Он просто лежит в руке. Но результат предсказуем. Этот "Белый" — тот самый пистолет. Или, если хотите, ящик Пандоры. Он готов дать нам все, что мы попросим. Но готовы ли мы получить это знание? Что мы с ним будем делать? Наш первый порыв — и ваш, генерал, я это вижу по вашим глазам, — потребовать у него военное преимущество. Чертежи оружия. Список уязвимостей наших "вероятных противников"».
«И это единственно верный порыв! — отрезал Малютин. — В мире, где существует угроза ядерного уничтожения, любое промедление — преступление. Мы обязаны получить это преимущество, чтобы гарантировать безопасность нашей Родины. Мы должны спросить его: "Каковы стратегические слабости Соединенных Штатов Америки?" Это и будет наша первая директива. Просто, эффективно и жизненно необходимо».
Громов покачал головой. «А вы не думали, что это может быть ловушкой? Проверкой? Вспомните, как оно себя вело с самого начала. Оно проигнорировало ваш стальной манипулятор, генерал. Все наши попытки вскрыть его силой провалились. Но оно откликнулось на простое человеческое прикосновение. Оно впустило инженера и выпустило его целым и невредимым. Это говорит о наличии неких правил, некоего протокола. Что, если наш первый же вопрос, направленный на причинение вреда другому государству, заблокирует систему? Или, что хуже, классифицирует нас как незрелую, агрессивную цивилизацию, не готовую к "развитию"? И он просто… выключится навсегда? Или, не дай бог, активирует протокол "стерилизации"? Мы не знаем правил этой игры, генерал. И делать первый ход, ставя на кон все, — это безумие».
Аргумент подействовал. Малютин нахмурился. Угроза потерять такой источник была для него страшнее любой другой.
«Что вы предлагаете? Спросить у него формулу вечной молодости?» — с сарказмом бросил он.
«Нет. Мы должны задать вопрос, который будет одновременно фундаментальным, проверяемым и, главное, созидательным, а не разрушительным. Вопрос, который покажет нашу зрелость как вида, стремящегося к познанию, а не к доминированию».
«Конкретнее, академик».
«Источник энергии, — просто сказал Громов. — С самого начала это была одна из наших главных целей. Это основа его существования. Попросив его объяснить этот принцип, мы, во-первых, получим технологию, которая изменит мир сильнее любого оружия. Бесконечная, чистая энергия — это конец голоду, бедности, конец борьбе за ресурсы. Это настоящий коммунизм, построенный не на идеологии, а на физике. Во-вторых, ответ на этот вопрос позволит нам оценить истинный масштаб его знаний. И в-третьих, это запрос на знание, а не на власть. Это созидательная директива».
Малютин молчал, обдумывая слова академика. В его прагматичном сознании боролись две сущности. Генерал КГБ требовал немедленного тактического превосходства. Но руководитель сверхсекретного объекта понимал, что Громов прав. Бесконечная энергия — это абсолютное стратегическое превосходство. Страна, обладающая ею, становилась недосягаемой. Ей больше не нужна была нефть, газ, уголь. Она могла строить города в пустынях и за полярным кругом. Она могла запустить промышленность такого масштаба, о котором Маркс и Ленин не могли и мечтать.
«Хорошо, — наконец произнес он. — Ваша логика мне понятна, Лев Петрович. Формулируйте директиву. Она должна быть безупречной. Без двойных толкований. Я соберу группу для утверждения».
Следующие несколько часов прошли в лихорадочной работе. В комнате для совещаний собрался узкий круг: Громов, Малютин, Седых, Качанов-материаловед, Линёв и Муравьев, которого вернули из медсанчасти. Он сидел бледный и молчаливый, но все понимали — именно ему предстояло снова войти в клетку к этому космическому тигру.
Каждое слово будущей директивы взвешивалось и обсуждалось.
«Не "покажи", а "предоставь"», — настаивал Громов. — «"Покажи" подразумевает демонстрацию, "предоставь" — передачу знаний».
«Добавить "полную и исчерпывающую теоретическую базу"», — вставлял Седых. — «Иначе он может дать нам только конечную формулу, без понимания принципов».
«И "инженерные решения, необходимые для практического воспроизведения"», — добавлял Малютин. — «Мне не нужны ваши теории, мне нужен действующий реактор».
Наконец, после десятков правок, окончательная формулировка была выведена на доску:
*«Предоставить полную и исчерпывающую теоретическую базу, включая математический аппарат и описание всех сопутствующих физических принципов, лежащих в основе твоего источника энергии. Также предоставить базовые инженерные решения и список необходимых материалов, достаточные для постройки и запуска стабильно функционирующего прототипа с использованием технологий и ресурсов, доступных человечеству на текущем этапе развития».*
Это была квинтэссенция их надежд и страхов. Просьба дать огонь, но вместе с инструкцией, как не сгореть.
Малютин обвел всех тяжелым взглядом.
«Вопросы есть? Возражения?»
Все молчали.
«Муравьев. Линёв. Выдвигайтесь».
Андрей снова вошел в салон Объекта. Теперь это место не казалось ему просто кабиной странного аппарата. Оно ощущалось как приемная чего-то неизмеримо древнего и могущественного. Он сел в кресло, и его тело само приняло нужную позу. Дверь закрылась.
Он положил руку на панель. Она ожила. Голубые узоры, глубокая, вибрирующая тишина.
Но на этот раз он не чувствовал страха. Только благоговение.
Майор Линёв, сидевший рядом, прокашлялся и, глядя прямо перед собой, четко и безэмоционально произнес на идеальном китайском заученную фразу.
Панель на мгновение погасла. Салон погрузился в абсолютную, бархатную темноту. Гул прекратился. На секунду Муравьеву показалось, что они совершили ошибку. Что они оскорбили его своей просьбой, и он просто ушел, оставив их с бесполезной металлической скорлупой.
А затем раздался голос «Белого». Он звучал все так же ровно и глубоко, но теперь в нем появились новые, почти неуловимые нотки — нечто похожее на… снисхождение.
«Директива принята. Однако, для понимания предоставленной информации ваш математический аппарат и концептуальное представление о структуре материи недостаточны. Перед передачей основных данных будет проведена предварительная когнитивная калибровка. Пожалуйста, приготовьтесь».
«Что значит "калибров…"?» — начал было Муравьев.
Он не успел договорить.
Вся панель перед ним вспыхнула ослепительно белым светом. Но это был не просто свет. Он хлынул в его глаза, в его разум, игнорируя веки, череп, все физические преграды. Он перестал ощущать кресло, свое тело, перестал слышать собственное сердцебиение. Мир исчез.
Вместо него была пустота. И в центре этой пустоты, прямо перед его мысленным взором, висел простейший атом водорода — протон и вращающийся вокруг него электрон. Знакомая со школы планетарная модель.
А затем голос «Белого» произнес: «Ваше представление о реальности неверно. Начнем с основ».
И на его глазах электрон замер. А затем разделился на три мерцающие точки. И протон в центре распался на три другие. И каждая из этих точек начала вибрировать, издавая неслышимую музыку. А потом вся эта конструкция начала разворачиваться, превращаясь из точек в бесконечные, вибрирующие струны, уходящие в одиннадцать разных измерений, которые он вдруг увидел так же ясно, как видел до этого стены ангара.
В комнате управления на главном экране, транслирующем показатели из мед-датчиков Муравьева, взвыла сирена. Электроэнцефалограф показывал активность мозга, в сотни раз превышающую любой известный науке порог. Его мозг не просто работал. Он горел.