Отравленный Источник

Молчание Объекта стало оглушительным. Раньше, когда он стоял в центре ангара, он был загадкой, обещанием, вопросом. Теперь он стал укором. Его гладкие, серые бока, казалось, впитали в себя крики боли Муравьева и теперь излучали холодное, равнодушное всеведение. Никто больше не подходил к нему без острой необходимости. Ученые, которые еще неделю назад с восторгом исследователя кружили вокруг него, теперь обходили его по широкой дуге, словно это был саркофаг с радиоактивными отходами. Работа с ним была свернута. Приказ Малютина был коротким и ясным: «Не трогать. Вести пассивное наблюдение». Объект превратился из Прометея в ящик Пандоры, который все боялись не то что открыть, но даже коснуться.

Вся жизнь проекта, вся его лихорадочная энергия, переместилась из гулкого ангара в два других места: в тихую, стерильную палату Муравьева и в холодный, гудящий зал суперкомпьютера «СОВА».

Утром третьего дня после «калибровки» в кабинете начальника комплекса состоялось экстренное совещание, которое должно было определить всю дальнейшую судьбу проекта. Воздух был наэлектризован до предела. За столом сидели Малютин, Громов, начальник медицинской службы Аронов и полковник Седых, руководитель «Группы-Т». Лицо Седых было серым от бессонницы. Перед ним лежала пухлая папка с предварительными отчетами.

«Начинайте, полковник», — скомандовал Малютин, не терпящий прелюдий.

Седых откашлялся, поправил очки и открыл папку. Его голос был голосом человека, докладывающего о полном и безоговорочном поражении.

«Товарищ генерал, академик. Моя группа работает круглосуточно с момента получения массива данных. Мы… мы не продвинулись ни на миллиметр. Это не просто сложная информация. Это принципиально иная система знаний. У нас нет для нее базиса. Каждое уравнение ссылается на десять других, которые, в свою очередь, основаны на аксиомах, противоречащих всему, что мы знаем о физике. Чтобы понять одну страницу, нам нужно совершить революцию в математике, сравнимую с переходом от арифметики к интегральному исчислению».

Он сделал паузу, обводя всех тяжелым взглядом. «Мы получили не инструкцию, а целую библиотеку. Но она написана на языке, которого мы не знаем, и рассказывает о мире, которого мы не видим. Запрашивать у Объекта что-то еще, — он посмотрел прямо на Малютина, — равносильно тому, чтобы просить утопающего выпить еще воды. Мы отравлены информацией. Нам нужны не новые данные. Нам нужен переводчик».

Малютин молча выслушал. Он повернулся к Аронову.

«Состояние Носителя?» — он намеренно использовал это безликое слово. Муравьев для него перестал быть инженером. Он стал функцией. Носителем информации.

«Стабильно тяжелое, — отрапортовал Аронов. — Все жизненные функции поддерживаются аппаратно. Мозговая активность аномально высока, но хаотична. Никаких признаков возвращения сознания. Он может пролежать так вечно».

«Прекрасно, — кивнул Малютин. Его спокойствие было страшнее любого крика. — Итак, у нас есть неприступная крепость знаний, — он кивнул в сторону ангара, — и есть ключ от нее, который сошел с ума и лежит в коме. Какие будут предложения? Кроме жалоб на сложность».

В тишине раздался голос молодого капитана из группы Седых, сидевшего в углу. Он был из нового поколения кибернетиков, дерзкий и нетерпеливый.

«Товарищ генерал, разрешите? А что, если… повторить? Мы знаем, какой вопрос нужно задать. Мы можем послать другого оператора. Подготовленного. Возможно, он…»

«Молчать, капитан!» — голос Малютина ударил, как хлыст. Взгляд, который он бросил на молодого офицера, был таким, что тот вжал голову в плечи. «"Возможно" — это слово из лексикона гадалок, а не офицеров Девятого управления. Мы уже один раз "попробовали". Результат — наш лучший специалист по контакту превратился в овощ, а майор Линёв, кадровый офицер, прошедший спецподготовку, после пяти минут в салоне теперь вздрагивает от звонка телефона. Мы не знаем, по какому принципу эта тварь выбирает жертву для "калибровки". Мы не знаем, чем закончится следующая "калибровка". Что, если она потребует перестройки мозга под другую область знаний? И следующий оператор начнет в коме синтезировать смертельные вирусы? Или транслировать психотронные сигналы? Вы пойдете добровольцем, капитан?»

Капитан побледнел и опустил глаза. Малютин обвел всех остальных ледяным взглядом.

«Повторяю вопрос: какие будут *конструктивные* предложения?»

И тогда слово взял Громов. Он говорил тихо, но каждое его слово было наполнено огромной тяжестью и ответственностью.

«Генерал прав. Возвращаться к Объекту сейчас — это преступление. Не только против того, кого мы туда пошлем, но и против всего проекта. Мы совершили фундаментальную ошибку. Мы повели себя как дикари. Мы попросили у божества огонь, и оно швырнуло в нас целое солнце. Мы обожглись. И теперь наш долг — не просить еще, а понять, почему мы сгорели, и как справиться с тем даром, что уже у нас в руках».

Он встал и подошел к доске, взяв в руки маркер.

«Все это время мы смотрели не туда. Мы смотрели на Объект. А нужно смотреть на Андрея. Процесс, который с ним произошел, — это не побочный эффект. Это и была самая важная часть ответа на наш вопрос. "Белый" не просто дал нам теорию. Он дал нам и инструмент для ее понимания. Мозг Андрея — это живой процессор, перестроенный под новую физику. То, что доктор Аронов называет "хаотичной активностью", я уверен, является процессом обработки и структурирования того знания, что в него влили».

«Что вы предлагаете, академик? Ждать, пока он проснется и прочтет нам лекцию?» — с сарказмом спросил Малютин.

«Нет, — ответил Громов. — Я предлагаю начать слушать его прямо сейчас. Мы должны прекратить рассматривать его как пациента и начать изучать как уникальное явление. Я предлагаю переоборудовать его палату в лабораторию. Насытить ее самыми точными датчиками, какие у нас есть. И создать единую аналитическую систему на базе "СОВА", которая будет делать только одно: искать закономерности. Сопоставлять биометрию Муравьева с текстом "Белого". Мы должны научиться читать его как книгу. Мы должны составить словарь "языка комы". Это наш единственный путь. Долгий, мучительный, но единственно верный».

Малютин слушал, сцепив пальцы в замок. Предложение Громова было единственным, что имело смысл в этой безумной ситуации. Оно было конкретным. Оно давало четкий план действий. И, что самое главное для генерала, оно не требовало рискованных контактов с непредсказуемым Объектом. Оно позволяло работать с уже полученным, пусть и поврежденным, ресурсом.

«Хорошо, — произнес он после долгой паузы. — Я даю вам карт-бланш, академик. "Группа-Т" полковника Седых в полном составе переходит в ваше распоряжение для создания аналитической программы. Доктор Аронов обеспечивает жизнедеятельность… Носителя и установку любого необходимого оборудования. Сроки… — он сделал паузу. — Сроки — вчера. Я хочу видеть первый отчет о найденных корреляциях через неделю».

Совещание закончилось. Проект «Прометей» сменил свой вектор. Отныне он был направлен не на внешнюю, чужеродную технологию, а вглубь человеческого сознания, измененного этой технологией до неузнаваемости.

***

Палата преобразилась. Теперь она напоминала кокон, сплетенный из проводов и кабелей. Рядом с кроватью Муравьева выросли стойки с осциллографами и анализаторами спектра. Над головой нависал сложный каркас с десятками подвижных датчиков, напоминающий паука. Даже одеяло было заменено на специальное, пронизанное сетью измерительных волокон. Двое молодых инженеров из группы Громова, не отрываясь, следили за экранами, на которых плясали синусоиды, гистограммы и тепловые карты.

Вечером, когда суета стихла, Громов пришел в палату один. Он принес с собой старый, потертый стул и сел у кровати. В тусклом свете приборов лицо Муравьева казалось высеченным из воска. Академик долго молчал, глядя на своего ученика. В его взгляде не было ничего от руководителя проекта. Только бесконечная горечь и чувство вины.

«Прости меня, Андрей, — прошептал он в тишину, которую нарушало лишь шипение аппарата ИВЛ. — Прости старика. Я должен был предвидеть. Я, который всегда говорил об осторожности, поддался искушению. Искушению познания… — он горько усмехнулся. — Я всегда думал, что за знание нужно платить временем, трудом, бессонными ночами. Но я никогда не думал, что цена может быть… такой. Что платить придется не собой, а кем-то другим. Кем-то молодым, у кого все было впереди».

Он протянул руку и осторожно, боясь потревожить датчики, коснулся руки Муравьева. Кожа была холодной.

«Но я тебе обещаю, мальчик мой, — его голос стал тверже. — Я обещаю, что это не будет напрасно. Мы поймем. Мы расшифруем то, что теперь живет в тебе. Мы не позволим этому знанию превратиться в оружие, как того хочет генерал. Мы сделаем то, для чего оно, возможно, и было предназначено. Мы изменим мир к лучшему. Твоим разумом. Твоей жертвой».

Он сидел так еще долго. За его спиной тихо скрипели самописцы, выводя на бумажных лентах бесконечные, непонятные узоры мозговой активности. За стеной гудели вентиляторы «СОВА», перемалывая гигабайты данных в поисках первого слова на новом языке. А в ангаре, в ледяной тишине, стоял серый монолит, который дал им огонь и теперь молча наблюдал, как они учатся не сгореть, пытаясь прочитать инструкцию, написанную на теле прикованного к скале Прометея.

И никто из них — ни генерал, ни академик, ни инженеры у мониторов — не знал, что глубоко внутри измененного сознания Муравьева уже начался другой процесс. Он не просто транслировал данные. Он начинал их **понимать**. И это понимание меняло его куда сильнее, чем сама «калибровка». Семя, брошенное «Белым», начало прорастать. И что вырастет из этого семени на почве человеческого разума, не мог предсказать даже тот, кто его посадил.