Сделать что-то плохое

Как Мацури и говорила, она правда вылечила простуду всего за один день. Она просто проспала почти всё утро и день, а когда ближе к вечеру проснулась – температура уже была нормальной. Я удивлённо на неё уставился, а она, почему-то с чуть самодовольным видом, улыбнулась:

– Я вообще-то всегда так простуду сама лечила. Вот так, своими силами.

Слово «всегда» зацепилось где-то на краю сознания – но по-настоящему я обратил на него внимание уже позже.

Мацури полностью вернулась в своё обычное состояние: на ужин умяла огромную порцию кицунэ-удона, а на следующий день, как ни в чём ни бывало, ушла на подработку. Перед уходом она, как само собой разумеющееся, бросила:

– Сегодня на ужин хочу омурайс. Рассчитываю на тебя, Ё-кун!

И я так же естественно согласился, как будто так и должно быть, и пошёл в супермаркет за продуктами. По книге рецептов из библиотеки приготовил омурайс, а вечером мы вместе его ели – я напротив Мацури, которая, как обычно, возбуждённо осыпала меня комплиментами: «вкусно, невероятно, гений!»

После еды и душа мы, смеясь до слёз, вместе смотрели её любимое юмористическое шоу – и около одиннадцати ложились спать. В первый день у меня ломило спину от непривычно жёсткого пола, но теперь я настолько привык, что засыпал без проблем, крепко и спокойно. Я и сам не заметил, сколько времени уже провёл в этой комнате.

Мы ведь начинали жить вместе под предлогом «ну, совсем ненадолго, только пока месть не закончится». Но в итоге прошло больше трёх недель, и даже теперь, когда месть уже завершилась, я всё ещё оставался у неё. Хотя прекрасно понимал: теперь у меня нет ни одной причины здесь находиться. Я просто делал вид, что не замечаю этого – и продолжал жить у Мацури.

Прошло уже три недели. Что изменится, если растянуть ещё на две? – убеждал я себя, понимая, насколько натянута эта логика. Как ни тяни, конец всё равно был очевиден и определён. До конца летних каникул – ещё две недели. Всё равно это максимум. Тогда… хотя бы до этого момента. Хотя бы до этого. Я хотел быть здесь.

За это время мама звонила мне только один раз.

– Давно не слышались. Ты как? – начала она, будто бы как обычно, настолько буднично, что я даже опешил. – Слушай, я ещё подумала: мне же надо как-то тоже поздороваться с той подругой, у которой ты живёшь. Она сейчас дома?

– Нет, вышла. Да и вообще, не надо, – поспешно сказал я. Мне стало невыносимо неловко даже от одной мысли о разговоре мамы с Мацури.

– Но ты ведь уже почти месяц у неё живёшь, она тебе помогает… Ты ей точно не мешаешь?

– Не мешаю, – буркнул я.

…Вообще-то я сюда попал не сам по себе. Голос мамы вытащил из памяти тот первый день в том городе – когда мне казалось, что меня просто выкинули из мира. Горечь подступила к горлу, и голос сам собой стал колючим, отстранённым.

– Это всё? Что-то ещё надо?

– А, нет… просто хотела поздороваться…

– Ну, её нет. Я тогда отключаюсь.

Я услышал, как мама на том конце ещё что-то собирается сказать – но я уже сбросил вызов. Почти на эмоциях. Я тут же понял, что это было слишком грубо, и мне стало стыдно. Но перезвонить я всё равно не смог.

Наверное, мама правда звонила из-за меня. И где-то глубоко мне было приятно. Но параллельно во мне сидела упёртая обида: вы же меня сами выгнали. Детская, глупая, но упрямая.

***

– Ё-кун, слушай, насчёт завтра… – сказала Мацури однажды вечером, когда прошла ещё неделя и началась последняя неделя августа.

Она помешивала минестроне и как бы между делом добавила:

– Можешь быть дома где-то в районе двух дня?

– Могу, – кивнул я, и от того, что она так естественно говорила про «завтра», мне почему-то стало тепло и спокойно. – А зачем?

– Должна прийти посылка. Если можно, просто не уходи в магазин в это время – мне так будет спокойнее.

– Ладно.

Мне, по сути, заняться было нечем, так что подстроиться – пустяк. Я решил, что это обычная доставка.

– Спасибо. И ещё: завтра ужин готовить не надо.

– Почему?

– Должно прийти карри. Моё любимое. Самое-самое.

Она сказала это с таким радостным, подпрыгивающим голосом, что сомнений не осталось: она действительно обожает это карри.

***

На следующий день я, как и обещал, сделал покупки заранее и ждал дома. Чуть после двух зазвонил домофон. Я отложил книгу с рецептами и пошёл к двери. Время было настолько точным, что я сразу решил: это та самая «посылка». Другие варианты мне даже в голову не пришли. Поэтому я не стал смотреть в глазок – просто открыл дверь. С лицом и голосом человека, который встречает курьера.

– Э? А… здравствуйте?..

– …А?

Время на секунду будто остановилось. Женщина за дверью – в льняной коричневой рубашке и чёрной длинной юбке – тоже широко раскрыла глаза, будто увидела кого-то не того. Лишь через пару секунд я понял, кто это: мама Мацури, с которой мы один раз уже встречались у супермаркета.

И она, кажется, тоже вспомнила не сразу. Она молча посмотрела на меня, потом будто щёлкнуло:

– А-а… парень Мацури.

– Э… да… – выдавил я, всё ещё путаясь. И только потом сообразил: да, «парень» – так меня и представляют.

– А, ну… здравствуйте, – запоздало пробормотал я.

И тут мама Мацури, будто заметив что-то, перевела взгляд с моего лица ниже – на одежду. Я тоже машинально опустил глаза. На мне была растянутая футболка и шорты – типичная домашняя одежда. Я ведь ждал курьера, и, конечно, даже не думал переодеваться.

Она всё поняла.

– Вы здесь… с Мацури живёте?

Вопрос прилетел так внезапно, что я не успел придумать отговорку.

– Э… ну… то есть…

Я запнулся – и этим уже фактически подтвердил.

– Да ладно, всё нормально, – она махнула рукой, увидев мою панику. – Я же не говорила Мацури, что ей нельзя жить с парнем. Я в этом плане ей доверяю. Если вы живёте вместе – ну и хорошо. Даже, знаешь… я рада.

– …Рада?

– Конечно. Девушке одной – не то. А когда рядом парень – спокойнее. Я прямо подумала: вот она, Мацури, совсем взрослая. Мне стало легче.

Её лёгкий, суховатый смех ещё сильнее меня растерял. Потом она протянула мне тёмно-синюю эко-сумку.

– Вот. Я вчера писала Мацури, что приготовлю карри и принесу. Но сегодня что-то тело ватное, готовить не смогла. Поэтому купила вот это. Дорогое, хорошее. Потом поешьте вместе, ладно?

– …Спасибо, – выдохнул я.

Я заглянул внутрь: три коробки магазинного карри. И в голове всплыло лицо Мацури – как вчера она радостно говорила: «моё любимое карри».

– Ладно, я побежала. Заходите к нам как-нибудь, – сказала мама Мацури и сразу же развернулась.

Она не стала ничего расспрашивать – ни почему я в квартире, ни как мы живём, ничего. Улыбнулась, отмахнулась – и ушла, будто это вообще не тема.

Я остался стоять в прихожей с эко-сумкой в руках и почему-то вспомнил голос Мацури из того дня, когда она держала меня за руку:

«Потому что было одиноко…»

***

Вечером Мацури вернулась с подработки – и первое, что спросила, было:

– Мама приходила?

Она подошла ко мне на кухне быстрыми шагами и спросила с каким-то странным напором – будто очень ждала ответа.

– Приходила, – кивнул я, слегка поддавшись её энергии. – Но вообще-то могла бы предупредить. Ты сказала «посылка», я думал, курьер…

– Она что-нибудь говорила? – перебила Мацури.

Голос был слишком серьёзный. Я посмотрел на неё – она смотрела на меня напряжённо, и при этом будто с ожиданием.

– …Да нет. Ничего особенного.

Я растерянно покачал головой. Я не до конца понимал, что именно Мацури хотела услышать. Но одно стало ясно сразу: то самое, чего она ждала, её мама точно не сказала.

Потому что из уст её матери прозвучало лишь что-то вроде:

– «Карри принесла – поешьте», «как-нибудь заходите к нам»… ну и всё.

– А про тебя? Она ничего не сказала? – Мацури не отступала.
– Про меня?
– Ну… типа «ты здесь с ней живёшь?» или что-то такое.

– Это она спросила, – кивнул я.
– И что она сказала в ответ?
– Что именно?
– Ну… «вы что, школьники, вы с ума сошли, нельзя так», или «так нельзя, это неправильно»…

– …Нет, ничего такого.

В её лице отчётливо было видно ожидание – и от этого я ещё сильнее терялся. Я сам думал, что меня сейчас начнут отчитывать, поэтому в момент встречи напрягся жутко. Но по факту мама Мацури сказала только:

– «Я в такие вещи не лезу – это решает Мацури», и «если парень рядом – мне даже спокойнее».

– И всё?
– Ну да.

Реакция была настолько лёгкой, что даже мне стало не по себе.

– …Понятно, – выдохнула Мацури, и будто выключилась.

Она какое-то время молча смотрела на меня, потом опустила взгляд. И, словно выдавив из себя улыбку, кивнула самой себе:

– Ну да… наверное, для мамы это даже лучше.

– …Мацури…

– Прости, Ё-кун, напугала тебя своими вопросами. Ладно! Давай есть!

Она резко подняла голову, снова включила свой обычный весёлый тон – и, словно убегая от продолжения, быстрым шагом ушла в комнату. Тема оборвалась.

– …А? – воскликнула она уже через секунду, проходя мимо кухни по пути в ванную переодеваться. – А карри где? Сегодня же мама приносила, – напомнила она, оборачиваясь.

– …А, да, – я снова вспомнил вчерашнюю Мацури с её счастливой улыбкой, и в груди кольнуло. – Она сказала, что ей тяжело, поэтому приготовить не смогла. И вместо этого…

Я показал коробки.

– Вот. Дала. Говорит, дорогая.

– …А, вот как, – голос Мацури прозвучал ровно, почти без интонации.

Она посмотрела на коробки в моей руке – с чуть напряжённым лицом. Потом быстро натянула улыбку:

– Ну да… она же говорила, что у неё сейчас со здоровьем нестабильно. Но карри выглядит вкусно! Отлично, давай есть!

И ушла в ванную почти бодрым шагом.

***

Мама Мацури принесла три вида: «карри с чёрной свининой из Кагосимы», «карри с томлёной свининой» и «мягкое свиное карри». Мы выбрали каждый своё, разогрели и начали есть. И тут я спросил то, что давно крутилось в голове:

– А твоя мама… любит карри именно со свининой?

У меня «обычное карри» в голове – это скорее говядина, поэтому такая подборка показалась странной.

– Нет, – Мацури покачала головой. – Это не мама… это я. Я не люблю карри с говядиной. У нас дома всегда карри была со свининой.

– …Серьёзно?

Она ответила как ни в чём не бывало:

– В детстве я как-то съела карри с говядиной, там кубики мяса были жёсткие. И с тех пор как-то… не пошло.

Я уставился на неё молча. Потому что вспомнил тот самый день, когда готовил ей карри. Для меня «карри» – это говядина. Причём именно кубиками. И, конечно, тогда я так и сделал. Более того – я, кажется, ещё и нарочно положил ей мяса побольше, потому что хотел «как лучше».

Она тогда сказала: «вкусно, вкусно» – и съела всё до последней ложки. Но если так…

– …То есть ты тогда… на самом деле себя заставляла?

– Что?

– Когда ела моё карри.

У меня голос вышел слишком жёстким, почти испуганным. Мацури сначала посмотрела на меня не понимая, а спустя секунду будто дошло – и она резко распахнула глаза.

– Нет-нет! Не так! Ё-кун, твоё карри правда было вкусным!

– Но там же была говядина кубиками.

И она правда была жестковата – я сам это чувствовал. А она тем более должна была почувствовать, если ей такое не нравится. И тут меня накрыло: я же ни разу не спрашивал, что она любит, а что нет. Ни разу. Хотя должен был – в самый первый же день.

Осознание пришло спустя месяц, и меня просто прибило.

– Правда, нет, – Мацури поставила ложку и чуть подалась ко мне. – Да, мясо было кубиками. Но оно было настолько вкусно сделано, что мне вообще было всё равно. Я не потому много ела, что «надо» или чтобы тебя не обидеть. Я ела, потому что хотела. Потому что мне было очень хорошо. Потому что ты мне приготовил.

Она особенно сильно выделила «очень», и я опять увидел перед глазами её улыбку тогда – настоящую, живую, не сыгранную.

– Просто… давно такого не было, – тихо добавила она, опустив взгляд в тарелку.

И начала объяснять – спокойно, почти буднично. Она не умеет готовить. После того как начала жить одна, питалась в основном бэнто с подработки. Иногда мама приносила что-то домашнее – но, когда мама забеременела и стала хуже себя чувствовать, и это почти прекратилось.

– Поэтому… – Мацури произнесла это будто осторожно, словно пробуя слова. – В тот день я впервые за долгое время ела еду, которую кто-то приготовил для меня. И она была такая тёплая… такая вкусная… что у меня руки сами тянулись. Я сама не ожидала, что съем столько. Правда. Я не «терпела». Я просто… была счастлива.

На её губах появилась тонкая улыбка – но она была какая-то… горьковатая. И от неё у меня внутри что-то неприятно заскрипело. Мне казалось, что я должен сказать ей что-то важное. Что-то, что я давно держу и никак не могу выговорить.

Но я опять промолчал. Я просто смотрел на неё – на то, как она опускает голову над тарелкой – и ничего не мог сделать.

***

Прошло ещё три дня. Я уже потихоньку начинал собирать вещи – пора было уходить. И в тот день с самого утра небо затянуло толстым слоем облаков, было темно, как будто весь день стояли сумерки.

Дождь всё «собирался», но никак не начинался. И только вечером, когда я на кухне готовил никудзяга, наконец послышался звук дождя. Я подошёл к окну – лило так сильно, что весь пейзаж будто размылся белой пеленой.

Мацури ещё не вернулась. Часы показывали почти полседьмого. Перед уходом она сказала:

– Сегодня после работы мне надо кое-куда зайти, так что приду чуть позже.

…Нормально ли это?

Я смотрел, как дорога моментально превращается в сплошную воду, и поймал себя на тревоге: а зонтик-то она взяла? И тут вспомнил: утром я сказал ей, что будет дождь. Она ответила «да-да», и действительно забрала светло-голубой зонт из прихожей. От этого стало чуть легче.

Я вернулся к плите – и в этот момент услышал: открылась входная дверь.

Я обернулся и увидел Мацури.

– С возвращением… – начал я привычно, но слова застряли в горле.

Потому что Мацури была промокшая насквозь.

– Мацури?..

Я в ужасе выключил конфорку и бросился к ней. Я подошёл ближе – и сразу увидел: голубого зонта, который она точно брала с собой, у неё нет.

– А зонт?.. – ошарашенно спросил я.
– …А? Куда он делся… – Мацури будто только сейчас заметила и опустила взгляд на свои руки. – Наверное, где-то забыла. Когда выходила с подработки, вроде держала его… Может, в мамином доме оставила.

С её волос стекала вода. Она чуть наклонила голову – и капли тяжело сорвались вниз. Ответ был слишком… расплывчатый. Непохожий на неё. Меня кольнуло тревогой, но я всё равно первым делом бросился в ванную, схватил большое полотенце и принёс ей.

– …Ты ходила к маме? – спросил я, подхватив её слова.

– Угу, – коротко кивнула Мацури, вытирая волосы. Голос всё ещё был какой-то… «не здесь».

Она замолчала. Не поднимала лица, просто вытирала воду с рук, с шеи, с предплечий, методично, будто это единственное, что сейчас удерживает её от распада. Потом сняла кеды, вместе с ними – мокрые носки, поднялась на порог и сказала, так и не взглянув на меня:

– Я переоденусь, ладно? И, наверное, в душ схожу.

Она наугад вытащила из шкафа домашнюю одежду и быстро ушла в ванную. Со мной она так и не встретилась взглядом.

Через минуту за дверью зашумела вода. Я стоял посреди комнаты, как прибитый. Просто слушал этот звук. В груди было мерзкое, рваное беспокойство – волнами. Перед глазами всплывало её лицо, чуть бледное, странно «пустое».

…В мамином доме что-то произошло?

Я не мог успокоиться и вернулся на кухню. Решил хотя бы сделать ей горячего – чай, что угодно. Поставил воду. И вдруг заметил, что пальцы, когда я тянусь за чайником, дрожат.

***

– Я первая! – бодро сказала Мацури и вышла из ванной только минут через тридцать. И это было так, будто кто-то щёлкнул переключателем: голос снова стал привычным, «её». Как будто ничего не случилось.

В хаки-футболке и шортах в горошек она, вытирая волосы, заметила чашки на столе и сразу вспыхнула:

– Вау! Ты заварил чай?! Ё-кун, ты же вообще идеальный, такой внимательный!

Она улыбнулась, села за стол, взяла кружку. Поднесла, начала дуть на горячий чай. Я сел напротив – чуть помедлив.

– …Мацури.
– М?
– У мамы… что-то случилось?

Она на миг перестала дуть. Но глаза не подняла. И тут же натянула свою «лёгкую» улыбку:

– Угу. Немного.

– …Немного – это что?

– Они переезжают, – бросила она так буднично, словно речь о скидках в супермаркете.

Я не сразу понял смысл.

– А? – вырвалось у меня.
– Дом, где они сейчас живут, съёмный. Старый и тесный. А ребёнок скоро родится – вот они нашли дом побольше. И ещё… им подвернулся хороший вариант, готовый дом, и они уже решили. Я сегодня узнала – офигела.

Она говорила всё так же, не отрывая взгляда от кружки.

– То есть… – я перебил, даже не заметив, как наклонился вперёд и животом задел край стола. – …Ты тоже с ними, да?

Я сам уже знал ответ. Но в конце вопроса всё равно вылезла надежда – тупая, отчаянная: пусть будет “да”.

– Да ты что, – Мацури выдохнула смешок, будто я сказал что-то наивное, почти смешное. – Конечно нет. Я как жила одна, так и буду.

– Но они же переезжают в большой дом.

– Да. Для ребёнка.

– Тогда…

У меня в голове вспыхнуло: вот же шанс. Вроде бы шанс всё вернуть «на место». Новый ребёнок – значит, у Мацури будет брат или сестра. Значит, по логике, она должна быть там. Должна быть «семьёй». Сейчас – идеальный момент сказать, что она не хотела жить одна. Попросить. Вернуться.

Я ещё даже не успел оформить это словами, как она оборвала:

– Нельзя.

Сказала жёстко. Без воздуха.

– Почему?

– Потому что…

И тут её лицо… смялось. Как бумага. Она медленно подняла руку и спрятала пальцы в чёлке, словно пыталась удержать себя, не развалиться.

– …Потому что там не было моей комнаты.

– …Что?

– В новом доме. Там есть только их спальня и комната для ребёнка.

Она произнесла это резче, быстрее, и уже не держала прежнюю «ровность». Она сжала чёлку в кулак – почти грубо.

– И знаешь что ещё… – голос стал дрожать, почти сорвался в нервный смешок. – Этот дом далеко от сельхозкооператива, где я со следующего года должна работать. Оттуда доезжать нереально. То есть… они даже не думали, что я буду жить вместе с ними. Совсем. Мама теперь будет жить со своим любимым мужем и новым ребёнком. Втроём. А я…

Она запнулась, вдохнула – и продолжила, уже почти плача:

– А я… больше не «семья». Я просто… буду жить одна. И дальше тоже. Навсегда. Я сегодня это поняла.

Она уткнулась лицом в колени. Плечи задрожали. Потом в шуме дождя послышался сдавленный всхлип – такой, будто она пытается «не издать звук», но не получается.

И в моей голове – будто эхом – снова прозвучало:

«Будь со мной. Всегда. Оставайся здесь.»

И вместе с этим, как прикосновение по окаменевшим пальцам, пришла память – тот день, когда она лежала с жаром и схватила меня за руку. Горячая ладонь. Живая, обжигающая.

Нет, она никуда и не уходила. Я просто делал вид, что не чувствую.

Я слишком долго не говорил того, что должен был сказать тогда. Я слишком долго прятался за правилом «не влюбляться».

– …Тогда… – выдохнул я, и слова сами нашли выход. – Давай жить вместе. Со мной.

– …Что?

Мацури подняла голову. Глаза мокрые, красные, детские. В них – я. Настоящий я.

И я продолжил – потому что иначе бы умер на месте.

– Пусть я и дальше буду говорить тебе «с возвращением». Пусть я буду готовить. Пусть мы едим вместе. Пусть мы смотрим твой дурацкий юмор перед сном. Я хочу жить с тобой. Я… хочу быть рядом.

От этих слов грудь стянуло так, будто я впервые произнёс правду вслух – и тело не знало, куда её девать.

– …Правда?.. – прошептала она, и губы у неё дрогнули. – Ты… правда останешься?

– Да. Если ты хочешь… я хочу. Прости. Это нарушает правило, которое я сам обещал. Но… я хочу быть с тобой.

Она смотрела, не моргая. Потом её бледные щёки вдруг чуть потеплели – будто кровь вернулась. И внезапно она резко хлопнула ладонью по столу. Кружка дрогнула. Я даже не успел понять, что происходит, как она встала, обошла стол и подошла ко мне. Я поднял голову – и мир на секунду потемнел.

Ткань её футболки коснулась моего лица. Пахло мылом. И ещё – чем-то её, тёплым.

– Мац…

– Ё-кун…

Она прижалась ко мне, а руками сзади крепко, отчаянно сжала мою футболку.

– Спасибо, – сказала она глухо, уткнувшись мне в плечо. Тело её дрожало так же, как голос. – Спасибо… Ё-кун…

И потом, уже совсем на слезах:

– А мне… можно тоже… нарушить правило?

– А?

– Я тоже… хочу… быть с тобой.
– …Да.

– Я хочу, чтобы мы всегда были вместе.

И в этот момент у меня выдох остановился, будто мне сжали сердце ладонью. Я сам не заметил, как обнял её в ответ – крепко, сильно. Она была такой маленькой, что помещалась в моей руке – и от этого стало ещё больнее и теплее одновременно. Глаза защипало. Но сейчас нельзя было плакать, поэтому я быстро моргнул, проглотил ком в горле – и просто держал её.

Потому что у меня ещё осталось то, что я обязан сделать.

– …Ладно, – выдохнул я.
Решение внутри уже встало на место, как защёлкнувшийся замок.
– Пойдём.

– …М? – спустя долю секунды, уже из моих объятий, донёсся растерянный голос.
Она подняла лицо с моего плеча и уставилась на меня, как будто я внезапно заговорил на другом языке.

– «Пойдём» – это… куда?
– К тебе домой.
– …А?
– Надо сказать.
– Что сказать?
– Пойдём.

Мацури смотрела на меня круглыми глазами – в них ещё не высохли слёзы, но выражение уже было совершенно другим: «Ты серьёзно? Сейчас?». А мне было всё равно. Я встал, взял её за руку и повторил ещё раз, тише, но жёстче:

– Пойдём.

Она явно не успевала за происходящим, но руку не вырвала. Просто позволила поднять себя – и встала вместе со мной.

***

Когда мы вышли на улицу, дождь уже закончился. На рисовых полях вокруг орали лягушки – громко, как будто соревновались, кто перекричит ночь. Этот шум будто подталкивал в спину.

Я оседлал уже привычный велосипед. Адрес её дома я помнил – после того раза, когда она показала мне, куда идти. Мы поехали по мокрой, рыхлой дороге, между луж, где вода ещё не успела уйти, а воздух пах дождём.

На парковке у дома стояла белая малолитражка. И свет горел только в одной комнате. Увидев это, я остановил велосипед и, не раздумывая, нажал на домофон. Изнутри почти сразу послышались шаги. Я почувствовал, как Мацури рядом со мной чуть напряглась – будто вся превратилась в натянутую струну.

Шаги приблизились, и за дверью раздалось:

– Да-а?

Я узнал голос. Мамин. И сам невольно напрягся тоже – буквально на секунду.

– …Ой?! – дверь распахнулась, и на нас обрушился удивлённый голос. – Что такое? Что случилось?

Мама Мацури была в тёмно-синем фартуке, будто как раз готовила. Она переводила взгляд с меня на Мацури и обратно, очевидно растерянная.

– Вы… вы чего? У вас что-то произошло?

Потом её взгляд невольно скользнул вниз – на нашу одежду – и на лице появилась ещё и недоумение. И только тогда до меня дошло: я в домашней футболке и шортах. А Мацури… почти в ночной одежде. Но сейчас у меня не было ни сил, ни времени думать, насколько это всё выглядит странно.

– Простите… – выдохнул я. – Я хочу кое-что спросить.

– А? Что?

– Вы… – слова застряли в груди, больно, как будто кто-то сжал её изнутри.
Я стиснул зубы и сжал кулак у бедра.

– Вы правда больше не хотите жить с Мацури вместе?

– …А?

Мама Мацури широко раскрыла глаза, будто её ударили неожиданным вопросом. Она заморгала, потом, с заметным смущением, начала медленно:

– Ну… это… наверное, так лучше. Ребёнок скоро родится, и… тебе же самой будет неловко, да? Ты ведь уже взрослая, на следующий год работать начнёшь… самостоятельность и всё такое…

– Понял, – резко перебил я.

Меня накрыло такой волной отвращения, что я сам удивился силе этого чувства. Этот тон – вроде «я о ней забочусь», но на самом деле «мне так удобнее» – был мне слишком знаком. Вот оно. Вот где пряталось это «ну ты же сама всё понимаешь».

– Тогда… – я снова сжал кулак и посмотрел ей прямо в лицо.
И сказал на одном дыхании:

– Тогда я её забираю.

– …Что?

– Если она вам больше не нужна…

Я хотел произнести это твёрдо, до конца. Но голос предательски сорвался на хриплом конце. Я всё равно не отвёл взгляд.

– Я именно это пришёл сказать.

Мама Мацури смотрела на меня так, будто не понимала, что вообще сейчас произошло. Будто я выронил слова, которых не бывает в реальной жизни.

Повисла неловкая тишина. И тут…

– Мам.

Мацури вдруг заговорила. Голос был тихий, но удивительно ясный, будто она сама впервые слышит себя настоящую.

– Я… знаешь…

Я повернул голову – и увидел: она стоит рядом, лицо такое, будто вот-вот снова расплачется… но взгляд прямой, упрямый, не отступающий.

– На самом деле… – она прикусила губу до боли, будто собирала себя по кусочкам. – Я правда хотела жить с тобой.

– …Что?

Её пальцы почти машинально нашли мою руку и вцепились в мои два пальца – указательный и средний – так, как хватаются за спасательный круг.

– Я… я думала… если ты узнаешь, что я живу с Ё-куном… ты разозлишься. Скажешь: «Возвращайся домой». Я… немного на это надеялась.

Её голос дрогнул, дрожь передалась через пальцы в мою ладонь. Я сжал её руку в ответ крепче.

– Но, если ты говоришь, что всё нормально… – она проглотила ком. – Тогда я так и сделаю. Я буду жить с Ё-куном. Я буду жить с человеком, который меня бережёт… и которого я тоже хочу беречь. Поэтому…

Она на секунду опустила глаза, будто задыхалась. Потом резко вдохнула и подняла лицо снова.

– Мам, роди здорового малыша, ладно? И… будь счастлива. С новой семьёй.

На её губах появилась маленькая улыбка – настоящая. Тонкая, но чистая. И в этой улыбке было что-то… освобождённое.

Я успел только удивиться – а она уже сжала мою руку сильнее. И в следующий миг Мацури развернулась на пятках. Не дожидаясь ответа. Не давая тишине снова утянуть её назад. Она потащила меня за руку прочь от двери, и я едва успел не запутаться ногами.

Мы добежали до велосипеда.

– Всё, Ё-кун, поехали домой!

Она уже запрыгнула назад и обернулась на меня с таким светлым лицом, будто с неё сорвали тяжёлую цепь.

– Блин… как же легко стало, – выдохнула она.

Я нажал на педали. Странно: вес не изменился – она всё так же сидела сзади – а педали почему-то казались легче, чем по пути сюда.

– Знаешь… – Мацури говорила быстро, взахлёб, как будто боялась, что если замолчит, снова станет страшно. – Сказала – и всё. Такая мелочь. Одна фраза. Почему я раньше не могла? Сейчас кажется, что я была такой дурой…

Я молчал, а она всё говорила и говорила, не останавливаясь. Голос высокий, звонкий, будто она наконец-то снова умеет дышать. И даже когда мы вернулись в квартиру, этот подъём никуда не делся.

– Эй, Ё-кун.
– М? – я открывал дверь, поворачивая ключ.

Я обернулся – и встретился с её взглядом. Она прищурилась, хитро, по-детски, как перед шалостью.

– Слушай… а давай сейчас куда-нибудь выйдем.

– Сейчас?.. – я автоматически посмотрел на часы на стене: почти девять. На улице темно, да и поезда скоро закончат ходить.

Но Мацури только радостно кивнула:

– Да. Давай. Пойдём «тусить». Ночью. Первый раз.

– «Тусить»?..

И я вдруг поймал себя на том, что у меня внутри всё кипит – тёплая, бешеная эйфория. Кажется, я был сейчас не менее «на взводе», чем она.

– Мне сейчас ужасно хочется… сделать что-нибудь плохое, – Мацури рассмеялась – искренне, счастливо. – Ну пожалуйста. Давай вместе, Ё-кун. Давай.

И если бы я был в здравом спокойном состоянии – я бы не согласился. Но я был не в нём.

Я даже не успел подумать – просто кивнул сразу.