Каменное сердце и живая мишень

Месяц превратил мальчика в тень.

Он жил не в пещере. Пещеры были опасны — в них можно было загнать себя в ловушку. Он нашел лучшее место: под вывернутым бурей корнем огромной ели. Корни, переплетенные с землей и камнями, образовывали низкий, но глубокий навес. Спереди он завалил проход ветками и сплетенным из лозы щитом, замаскировав его мхом и палой листвой. Внутри было тесно, сыро и темно. Но это было укрытие. Свое.

Дни текли по одному скучному сценарию.

Наоки просыпался затемно, когда лес еще был наполнен предрассветным серым светом. Первым делом он трогал рукоять ножа. Потом вылезал из-под корней и шел к ручью. Умывался ледяной водой — это прогоняло остатки сна. Пил, зачерпывая воду горстью. Потом ел — вчерашнюю порцию жареной на палочке белки или кусок жесткой сушеной рыбы, которую выменял в городе на шкурки.

Город. Это было слово для поселения с частоколом. Называлось оно Перекресток. Оно стояло на слиянии двух лесных дорог и было втрое больше Логова. Здесь была гильдия искателей — длинный бревенчатый дом с медной вывеской в виде перекрещенных меча и посоха.

Именно туда Наоки пришел спустя неделю скитаний. Он стоял у входа, сжимая в кармане последние три монеты, доставшиеся непонятно как — то ли из дома, то ли мать сунула ему их в последний момент. Он видел, как туда заходят взрослые мужчины и женщины в потрепанной, но крепкой одежде, с оружием. Они смеялись, хлопали друг друга по плечам. Они принадлежали этому месту.

Наоки вошел, пригнув голову. Внутри пахло дымом, пивом, потом и мокрой собачьей шерстью. У дальней стены горел камин, а рядом с ним на дубовой доске, утыканной гвоздями, висели листки пергамента.

Это были задания.

Мальчик подошел поближе, стараясь не привлекать внимания. Большинство записок были ему не по силам. «Охрана каравана до столицы». «Зачистка гнезда лесных троллей у Черного брода». «Поиск пропавшего реликвиярия в старых руинах». Он не понимал половины слов. Его взгляд выискивал другое. Что-то маленькое. Простое.

Он нашел такие записки в самом низу, кое-как приколотые, будто нестоящие внимания. Мелкий шрифт, короткие формулировки.

«Нужны крысиные хвосты со склада меховника. 2 медных юри за хвост. Спросить Гарта».

«Сбор грибов-светиков в Старом ельнике. Корзина — 5 медных юри. Не съедобны!»

«Выкурить роющек из-под амбара кузнеца Борко. 10 медных юри».

Это была не охота. Это была грязная, черновая работа. Та, которую взрослые искатели брать гнушались. Но для Наоки это был шанс.

Он сорвал записку про сбор грибов. Рука дрожала. Он подошел к конторке, где сидел рыжий, веснушчатый мужчина с табличкой «Клерк».

— Я… я беру задание, — прошептал Наоки.

Клерк, не глядя на него, протянул руку. — Номер знака?

У Наоки не было знака. Знак гильдии — бронзовый, серебряный или золотой жетон — получали те, кто сдал экзамен или внес взнос. У него не было ни того, ни другого.

— У… меня нет.

Клерк наконец поднял на него глаза. Взгляд был не злым, а устало-равнодушным. — Без знака задание не получить. И награду тоже. Правила.

— Но… мне нужно, — Наоки чувствовал, как глотка перехватывает. — Я могу… я соберу.

— Правила, — повторил клерк и уже отвернулся.

Отчаянье, горячее и кислое, подкатило к горлу. Наоки закусил губу, чтобы не расплакаться тут же, на глазах у всех. Он стоял, не зная, что делать. Его план рушился.

— Эй, Рэнн.

К ним подошел один из искателей — невысокий, коренастый мужчина в потрепанном кожаном дублете, с седыми висками. Он положил локти на конторку. — Малый-то совсем щенок. Да и задание — сбор говна грибного. Кому оно надо, кроме него?

— Правила, Дирк, — вздохнул клерк Рэнн. — Гильдия не несет ответственности за нелицензированных…

— А кто говорит про ответственность? — перебил Дирк. Его голос был хриплым, как будто от долгой простуды. — Пусть работает как поденщик. На тебя. Ты выставишь задание, он его выполнит, ты получишь награду от гильдии, а ему отстегнешь… ну, сколько? Треть? И все при деле.

Рэнн поморщился. — Это…

— Или хочешь, чтобы я сейчас устроил сцену, что у вас тут детей с голоду морить готовы? — Дирк не повысил голос, но в его тоне появилась сталь.

Клерк тяжело вздохнул. Он посмотрел на Наоки. — Как звать?

— На… Наоки.

— Ладно, Наоки. Вот что. Я формально беру это задание. Ты идешь, собираешь грибы-светики. Полную корзину. Приносишь мне. Я получаю награду — 5 медных юри. И отдаю тебе… одну. Понял? Одна — твоя. И никому ни слова. Дирк, ты свидетель.

— Свидетельствую, — кивнул искатель и отошел, словно потеряв интерес.

Наоки кивнул так быстро, что голова закружилась. Одна медная юра. Это было в десять раз меньше, чем платили за задание. Это была грабежь. Но это была еда. На один день. Он согласился.

Так началась его жизнь. Он стал тенью при гильдии. Он брал самые никчемные, самые унизительные поручения через таких же, как Рэнн, клерков или через самих искателей, которые не хотели пачкать руки. Он вычищал стойла, был «живой приманкой» для мелких тварей (ему приходилось бегать, пока стрелок пытался попасть в зверька, крутящегося у его ног), разведывал безопасные тропы для групп, первым ступая в непролазные чащи. За все это он получал жалкие гроши — 25, 30, в лучшем случае 40 процентов от награды. Его одежда, и без того потрепанная, превратилась в лохмотья. Он постоянно ходил полуголодный, потому что тратил почти все деньги на самую дешевую еду у уличных торговцев — жесткие лепешки и похлебку из требухи.

Но он учился. Он молча наблюдал за искателями, как они проверяют снаряжение, точат клинки, говорят о повадках зверей. Он слушал обрывки разговоров у костра. Он начал понимать лес не как врага, а как инструмент. Где найти сухие ветки для лука. Как отличить след зайца от следов лесной кошки. Как разжечь огонь без кресала, с помощью лука и палочки. Он смастерил себе лук — неказистый, из гибкого ясеня, тетиву сплел из волокон крапивы. Стрелы были еще хуже — прямые палки с обожженными на огне кончиками вместо наконечников. Против медведя это было смешно. Но против кролика или белки — уже оружие.

И каждый вечер, возвращаясь в свое логово под корнями, он точил нож. Это был ритуал. Он находил плоский камень с шершавой поверхностью, капал на него водой и водил лезвием. Раз за разом. Под равномерный скрежет его мысли утихали. Боль, страх, образы горящей деревни — все это на время отступало. Оставался только камень, сталь и необходимость делать лезвие острым. Острее. Еще острее. Отец говорил: «Тупой нож опаснее острого. Он рвет, а не режет. Заставляет прикладывать силу. А сила рождает ошибку». Наоки не мог позволить себе ошибку. Ни одной.

Однажды, в конце особенно тяжелого дня, когда он таскал воду для конюшни гильдии, он увидел новое задание. Его только что прикололи, оно еще пахло свежими чернилами.

«УСТРАНЕНИЕ УГРОЗЫ.

В окрестностях хутора У Погибшего Дуба, что в часе ходьбы на северо-восток от Перекрестка, объявился медведь-шатун. Атаковал скот, проявляет агрессию к людям. Особые приметы: крупный, шерсть темно-бурого цвета, по левому боку — старые шрамы, вероятно, от стычки с сородичем.

Требуется: предоставить голову зверя в подтверждение.

Награда: 50 серебряных крон.

Приоритет: высокий.

Примечание: рекомендована группа из 2-3 искателей не ниже бронзового знака.»

Пятьдесят серебряных крон. Для Наоки это было несметное богатство. За эти деньги можно было купить теплую одежду, настоящие ботинки, месячный запас еды… Мечтать было страшно. Он прочитал задание еще раз. «Группа из 2-3 искателей». Его, конечно, в группу никто не возьмет. Он даже не был поденщиком официально. Он был призраком.

Но цифра «50» жгла ему глаза. Он запомнил координаты: «хутор У Погибшего Дуба, час ходьбы на северо-восток». Он знал то место. Проходил мимо, собирая ягоды. Там было несколько полуразрушенных изб, брошенных после прошлогоднего набега троллей. Теперь там поселился медведь.

Наоки сорвал взгляд с записки. Сердце колотилось. Это было самоубийство. Его самодельный лук был игрушкой против такого зверя. Нож… нож был хорош, но чтобы убить медведя, нужно подойти вплотную. А это верная смерть.

Он стоял, борясь с собой. Разум кричал, что это безумие. Но что-то другое, холодное и упрямое, прошептало: «А что, если подготовиться?»

Идея засела в голове и не отпускала. Он не взял задание в тот день. Он вернулся в свой лагерь под корнями и лег, уставившись в темноту. Пятьдесят крон. Шанс выжить не эту зиму, а следующую. Шанс… перестать быть тенью.

На следующий день он не пошел на поденку. Вместо этого он отправился в глубь леса, подальше от троп. Он искал особое дерево — тис. Старый искатель как-то обмолвился у костра, что тис — лучшая древесина для луков. Гибкая, упругая, живучая.

Он нашел подходящее молодое деревце, ровное, без сучков. Срезал его своим ножом, потратив почти час, аккуратно стесывая ветки. Потом притащил к ручью и начал обрабатывать. Он снял кору, вырезал будущие плечи лука, оставив утолщение в центре для рукояти. Потом начал самую тонкую работу — сгибать, проверять упругость, снимать лишние слои дерева ножом. Работа была медленной, кропотливой. Он делал перерывы, чтобы поточить нож. Острота лезвия была сейчас критически важна.

На изготовление лука ушло три дня. Три дня, за которые он почти ничего не ел, тратя последние медные юри на кусок хлеба. Но когда он натянул новую, более крепкую тетиву (ее он сплел уже из сухожилий оленя, которые выменял у торговца на две беличьи шкурки), лук согнулся красивой, грозной дугой. Он был втрое мощнее прежнего.

Потом были стрелы. Теперь он не стал делать обожженные. Он потратил целый день, выискивая в ручье подходящие кремни. Нашел несколько плоских, с острыми краями. Кропотливо, сбивая пальцы в кровь, он привязал их к концам прямых, как стрела, веток орешника тонкими полосками сырой кожи. Кожа, высыхая, стягивалась и держала наконечник мертвой хваткой. Он сделал десять стрел. Десять шансов.

Вечером накануне выхода он сидел у своего укрытия и точил нож. Камень скрежетал о сталь ровным, гипнотизирующим звуком. Он думал не о медведе. Он думал о том, как будет натягивать тетиву. Где встанет. Куда полетит первая стрела. В глаз? В пасть? Нет, слишком мелкая цель. Нужно поразить легкое, сердце. Для этого нужна мощь и точность. И удача. Много удачи.

Он встал затемно. Проверил снаряжение. Лук, колчан со стрелами за спиной. Нож на поясе, слева, чтобы было удобно выхватить правой рукой. В сумке — клубок крепкой веревки, немного еды, трут и кресало. Больше ничего.

Он вышел на тропу, ведущую на северо-восток. Лес встретил его привычной, настороженной тишиной. Он двигался бесшумно, ступая с носка, обходя сухие ветки. Его глаза сканировали местность не просто так, а выискивая признаки: помятая трава, ободранная кора на деревьях, запах. Медвежий запах — тяжелый, мускусный, сладковатый — он знал. Однажды он наткнулся на медвежью лежку. Запах тогда врезался в память.

Через час ходьбы характер леса начал меняться. Деревья стали реже, чаще попадались вывороченные с корнями ели — следы давних бурь или боев троллей. И вот он увидел его — Погибший Дуб. Это был исполин, когда-то могучий, теперь мертвый, с черным, обгоревшим стволом, раздвоенным у самой земли. Рядом, в тени его громадных, безлиственных ветвей, ютились три полуразрушенные избы. Хутор.

Наоки замер на опушке. Он прислушался. Ни звука. Ни мычания коров, ни курчавого кудахтанья. Только ветер шумел в ветвях живых деревьев поодаль. Запах. Да, он был. Тот самый, медвежий. Свежий.

Он собирался обойти хутор кругом, начать выслеживать зверя, как вдруг заметил движение у дальней избы. Не медведя. Человека. Вернее, не человека.

Это была девочка. Маленькая, худая. Она сидела на завалинке у развалившейся избы, обхватив колени. Даже с такого расстояния Наоки разглядел острые черты лица и главное — удлиненные, заостренные кверху уши, торчащие из спутанных, светлых, почти белесых волос. Эльф.

Он замер. Эльфы в этих краях были редкостью. Говорили, их поселения скрыты в самых глухих чащах. Что они не любят людей. Что уходят при приближении. А эта сидела тут, на открытом месте, у медвежьего логова.

Его первым импульсом было уйти. Это не его дело. У него своя цель. Медведь. Пятьдесят крон. Он уже начал отступать в кусты, чтобы обойти хутор с другой стороны, как вдруг из-за угла той же избы, у которой сидела эльфийка, показался он.

Медведь.

Наоки ахнул про себя. Зверь был огромен. Он казался горой живой, бурой шерсти. Даже с двадцати шагов было видно, что он крупнее любого медведя, которого Наоки видел на рисунках или в виде шкур у торговцев. Он шел медленно, вразвалку, опустив массивную голову. Шерсть на левом боку действительно была в давних, залысистых шрамах. Шатун. Проснувшийся рано, голодный и злой.

Зверь шел прямо к сидящей девочке. Она, казалось, его не замечала. Она смотрела в землю, совершенно безучастная.

У Наоки похолодело внутри. Он не был героем. Он был выживальщиком. Его учили беречь себя. Единственное, что у него было — это он сам. Но что-то в позе той девочки, в ее абсолютной отрешенности… это было знакомо. Так же сидел он сам, глядя на горящее Логово. В глазах не было страха, потому что не осталось ничего, чего можно было бы бояться.

Медведь приблизился. Он был уже в пяти шагах. Девочка наконец подняла голову. Большие, светло-зеленые глаза расширились, но она не закричала. Не побежала. Она просто смотрела на приближающуюся смерть.

Наоки действовал на чистом инстинкте. Он уже приложил стрелу к тетиве. Его лук был наполовину натянут. Целиться нужно было в уязвимое место — под лопатку, в сердце. Но девочка была прямо на линии огня. Риск попасть в нее или, что еще хуже, лишь ранить медведя, который тут же растерзает ее, был слишком велик.

Мысль пронеслась за долю секунды. Медведь поднялся на задние лапы, готовый обрушиться на маленькую фигурку.

Наоки перенес цель. Не на медведя. Он искал глазами что-то рядом. Камень. Большой, светлый валун лежал в трех шагах справа от зверя. Наоки довернул лук, прицелился чуть выше камня, рассчитав дугу. Он выдохнул и разжал пальцы.

Стрела со свистом рассекла воздух и со звоном, рассыпая искры, ударила в кремень, вросший в тот валун. Громкий, сухой звук удара о камень прозвучал в тишине как выстрел.

Медведь вздрогнул всем телом и развернулся к источнику шума, опустившись на четыре лапы. Его маленькие, свирепые глазки выискивали врага. Он увидел Наоки, замершего с луком в руках у опушки.

Рев, низкий, яростный, потряс воздух. Медведь бросился вперед. Он не бежал — он несся, как бурый ураган, снося кусты на своем пути.

Наоки не испугался. Страх был где-то глубоко, заперт тем самым холодным узлом. Его разум сузился до задачи. Он уже натягивал вторую стрелу. Медведь бежал зигзагами, но по прямой. Расстояние сокращалось: двадцать шагов… пятнадцать…

Наоки прицелился. Не в голову — она мелко и суетливо моталась. Он выбрал точку у основания шеи, где, как он надеялся, была мощная грудная мышца, ведущая к передней лапе. Он выпустил стрелу.

Попадание. Стрела вонзилась точно в намеченное место. Но медведь лишь дернул плечом, как от укуса овода, и продолжил бежать. Кременевый наконечник застрял в толстом слое жира и мышц, не добравшись до жизненно важных органов.

Десять шагов. Наоки отступил назад, натягивая третью стрелу. Он чувствовал, как земля дрожит под тяжелыми лапами. Запах зверя, горячий и дикий, ударил в нос.

Он выстрелил почти в упор, целясь в открытую пасть. Стрела скользнула по морде, оставив кровавую борозду на носу. Медведь взревел от боли и ярости. Пять шагов.

Наоки бросил лук. Он рванулся в сторону, к ближайшей ели. Лапа медведя с шипящим звуком когтей рассекла воздух у него за спиной, порвав куртку. Наоки упал, кувыркнулся и вскочил уже у дерева. У него не было времени думать. Он полез на нижнюю ветку.

Медведь обрушился на ствол. Дерево затрещало под его весом. Когти, как тесаки, впились в кору. Медведь начал карабкаться. Он лез медленно, неуклюже, но неотвратимо. Его горячее дыхание уже доставало до пяток Наоки.

Мальчик полез выше. Ветки становились тоньше, они гнулись под его весом. А медведь, тяжелый и могучий, ломал их без усилий. Еще немного — и дерево не выдержит, или зверь достанет его.

Наоки огляделся. Рядом росла другая ель, ее толстая ветка тянулась почти параллельно той, на которой он сидел, на расстоянии прыжка. Под ними, между деревьями, лежало огромное, полузасыпанное хворостом бревно — ствол старого, сгнившего дерева.

План родился мгновенно, безумный и единственный.

Медведь был уже в метре ниже, его морда, искаженная злобой, была хорошо видна. Наоки сорвал с пояса нож. Он не стал целиться. Он с силой швырнул его, не в медведя, а в то самое бревно внизу. Нож воткнулся в мягкую, гнилую древесину и застыл там, рукоятью вверх.

Медведь, привлеченный движением, на секунду задержал взгляд на ноже. Этого было достаточно.

Наоки изо всех сил оттолкнулся от своей ветки и прыгнул на соседнюю. Его ветка, освободившись от веса, с силой распрямилась и ударила медведя по морде, точно гигантская плеть. Зверь отшатнулся, потеряв равновесие. Его могучие лапы скользнули по коре. Он тяжело рухнул вниз, на то самое бревно.

Раздался глухой удар и одновременно — страшный, режущий ухо хруст. Медведь рухнул не просто на бревно. Он всей своей массой пришелся грудью на торчащую из бревна рукоять отцовского ножа.

Сталь, выправленная и отточенная до бритвенной остроты, встретила падающую тушу. Лезвие, направленное вверх, вошло под грудную кость, скользнуло между ребер и вонзилось глубоко внутрь.

Медведь издал звук, непохожий ни на рев, ни на рык. Это был короткий, хриплый выдох, полный изумления и наступающей пустоты. Он попытался подняться, но его задние лапы лишь беспомощно заскользили по земле. Из пасти хлынула алая пена. Его передние лапы судорожно сгребали хворост, но сила уходила из них с каждым ударом сердца, пробитого сталью.

Наоки слез с дерева, подбираясь к зверю сбоку. Медведь еще дышал. Его маленький глаз, полный тупой, животной агонии, следил за мальчиком. Наоки подошел к бревну. Нож был вогнан по самую рукоять. Он взялся за нее обеими руками, уперся ногой в бревно и дернул на себя. Сталь с мокрым, чавкающим звуком вышла из раны.

Медведь вздрогнул в последний раз и затих. Его огромное тело обмякло.

Наоки стоял, опираясь на окровавленный нож, и дышал рваными, хриплыми вздохами. Адреналин отступал, и на его место приходила дрожь. Он смотрел на убитого зверя, потом на свои руки, залитые медвежьей кровью. Он сделал это. Один. Не силой, а хитростью. Умом и холодным расчетом. Как говорил отец: «Сила рождает ошибку». У медведя была сила. И он ошибся.

Потом он вспомнил про девочку.

Он обернулся. Она все так же сидела на завалинке. Она смотрела на него. В ее светлых глазах не было благодарности, не было страха. Было пустое, бездонное любопытство. Как будто она наблюдала за редким лесным явлением — например, как падает звезда.

Наоки подошел ближе, держа нож наготове. Вдруг тут есть другие эльфы? Вдруг она опасна?

— Ты… кто? — хрипло спросил он.

Девочка молчала. Она просто смотрела.

— Ты одна?

Она медленно кивнула. Один раз.

— Твои… твои родители? Семья?

Она покачала головой. Потом подняла тонкую руку и показала пальцем на медведя. Потом провела рукой по горлу. Четкий, понятный жест. Он все понял. Этот медведь разорил и ее «деревню». Она, как и он, осталась одна.

Наоки взглянул на тушу медведя. Пятьдесят крон. Но для подтверждения нужна была голова. И мясо… мясо можно засолить, накоптить. Это еда на месяцы.

Он вернулся к медведю и начал работу. Это было тяжело, грязно и отвратительно. Но он делал это методично, как все в последний месяц. Нож, такой острый, справлялся хорошо. Он отделил голову, завернул ее в большой лист, потом принялся разделывать тушу на большие куски. Мясо было темным, пахло железом и дичью. Он сложил лучшие куски в свою сумку и в импровизированный мешок из снятой же медвежьей шкуры.

Пока он работал, чувствовал на себе взгляд. Девочка не ушла. Она наблюдала. Когда он закончил и, отяжелевший от добычи, поднялся, она все так же сидела там же.

«Оставь ее, — шептал внутренний голос. — У тебя свои проблемы. Ты еле сам выживаешь».

Но другой голос, тихий и упрямый, отвечал: «А что, если она такая же?»

Он подошёл к ней, оставляя кровавые следы на траве.

— Пойдешь со мной, — сказал он не спрашивая. Это был не вопрос, а констатация. — Здесь ночевать нельзя. Придут падальщики. Или… еще кто.

Она посмотрела на его окровавленные руки, на перепачканную куртку, на решительное, усталое лицо. Потом кивнула. И встала. Она была легкой, как пушинка. Выглядела лет на восемь, по человечьим меркам.

Они шли обратно молча. Наоки нес тяжелую ношу, его спина горела. Девочка шла за ним по пятам, не отставая ни на шаг. Она ни о чем не спрашивала. Они дошли до Перекрестка уже к вечеру. Наоки оставил ее в кустах у частокола.

— Жди тут. Никуда не уходи.

Он потащил медвежью голову к гильдии. Войдя внутрь, он сгребалой потащил окровавленный сверток к конторке Рэнна. Тот поднял глаза и остолбенел.

— Я… выполнил задание на медведя, — глухо сказал Наоки. — С хутора у Погибшего Дуба.

Он развернул сверток. Медвежья голова, с остекленевшими глазами и высунутым языком, уставилась на клерка. В гильдии на секунду воцарилась тишина, потом поднялся гул. Искатели обступили конторку, рассматривая мальчишку и его добычу.

— Ты один? — недоверчиво спросил Рэнн.

— Один.

— И как… как ты его взял?

Наоки пожал плечами. — Заманил. Дерево, нож. Повезло.

Клерк покачал головой, но полез под стойку. Он достал тяжелый мешочек и отсчитал пятьдесят серебряных монет. Звонкий, чистый звук наполнил воздух. Наоки протянул руку, и Рэнн высыпал монеты ему в ладонь. Они были тяжелыми, холодными и невероятно реальными.

— Молодец, пацан, — раздался знакомый хриплый голос. Это был Дирк, тот самый искатель. Он стоял в сторонке и курил трубку. В его глазах светилось нечто похожее на уважение. — Удача — тоже навык. Только дуракам не везет.

Наоки кивнул ему, сунул монеты в самый дальний карман, взял свою страшную ношу и вышел, не оглядываясь на перешептывающихся искателей.

Девочка ждала на том же месте. Они двинулись к его лагерю. Дорогу он теперь знал наизусть. В сумерках они добрались до вывороченных корней.

— Здесь, — сказал Наоки и отодвинул ветви.

Она без колебаний прошла внутрь. Осмотрела тесное, грязное, но безопасное укрытие. Села на землю, прислонившись к стене.

Наоки разжег небольшой костер снаружи, на безопасном расстоянии от сухих корней. Вытащил кусок медвежьего мяса, насадил на очищенную палку и стал жарить над углями. Жир затрещал, закапал в огонь, запах жареного мяса разнесся по вечернему лесу — густой, сытный, победный.

Когда мясо покрылось румяной корочкой, он снял его с огня, дал немного остыть и отломил большой кусок. Протянул девочке.

Она взяла мясо осторожно, как дикий зверек. Понюхала. Потом откусила маленький кусочек. Пожевала. Проглотила. Потом начала есть быстрее, почти не жуя, как будто боялась, что еду отнимут.

Наоки ел свой кусок медленно, смакуя каждый кусочек. Это была не похлебка из требухи. Это было мясо. Настоящее, сытное. Оно согревало изнутри.

Он посмотрел на девочку, которая уже доела свой кусок и вылизывала пальцы.

— Как тебя звать? — спросил он.

Она посмотрела на него, потом опустила глаза и покачала головой. Лицо ее сморщилось, как будто она пыталась что-то вспомнить и не могла.

— Не помнишь?

Она снова покачала головой. По ее грязным щекам медленно поползли слезы. Тихие, беззвучные.

Наоки наблюдал за ней. Он не знал, как утешать. Он сам забыл, как это делается.

— Ладно, — сказал он. — Нужно имя. Чтобы звать.

Он подумал. В свете костра ее светлые, спутанные волосы казались серебристыми, как лунный свет на воде. А глаза… большие, зеленые, как молодые листья после дождя.

— Лира, — сказал он вдруг. Само пришло в голову. — Будешь Лирой.

Она подняла на него взгляд. Слезы еще блестели, но в глубине глаз что-то дрогнуло. Она не кивнула. Но когда он снова произнес: «Лира», ее взгляд не отводился. Она приняла это. Как приняла кусок мяса. Как приняла его приказ идти за ним.

Наоки доел свой ужин. Потом достал точильный камень и начал очищать нож от крови и медвежьего жира. Скребок, скребок, скребок. Лира сидела напротив и смотрела на огонь. Ее глаза отражали прыгающие язычки пламени.

Пятьдесят серебряных крон лежали в кармане. В запасе — куча мяса. И теперь… теперь он был не один. У него появилась Лира. Эльфийка без имени и без прошлого. Как и он.

Лес вокруг них был полон ночных звуков. Но здесь, у этого маленького костра, под корнями старой ели, было тихо. Не той страшной тишиной, что была перед концом. Другой. Тихой, усталой, но живой.

Он закончил точить нож. Провел пальцем по лезвию. Острое. Идеально острое. Он посмотрел на Лиру, потом на огонь, потом в темноту леса.

Зима была близко. Но теперь у них был шанс.