Начало Истории: Пролог

Дым от очага стелился под потолком, вязкий и пахнущий хлебом и смолой. Он цеплялся за темные балки, медленно выползал в маленькое окошко, затянутое бычьим пузырем. В доме было тесно, тепло и безопасно.

Наоки сидел на низкой скамье, упираясь спиной в теплый бревенчатый сруб. Перед ним на столе лежал охотничий нож.

Его Отец кузнец, закончил его накануне. Сейчас он сидел напротив, огромный и спокойный, и смотрел, как сын водит пальцами по лезвию. Оно было не гладким, а со следами ковки — тонкими волнами, как рябь на воде. Эти волны ловили свет от очага и превращали его в жидкое золото.

— Ну как тебе? — голос отца был низким.

Наоки взял нож за рукоять. Дерево было шершавым, но оно словно обнимало его ладонь. Он поднял клинок.

— Он будет меня слушаться? — спросил мальчик, не отрывая глаз от стального отсвета.

— Он будет слушаться твоей головы, — поправил отец. — Если в голове порядок — и в руках будет порядок. Нож — это инструмент. Не друг, не враг. Продолжение воли. Запомни.

Мать поставила на стол глиняную миску с тушеной капустой и кроликом. Аромат ударил в нос, заставив сглотнуть слюну. Она положила руку на жесткие волосы Наоки, потрепала их.

— Хватит вам железа. Пусть ужин остывает. Помой руки.

Ее рука была теплой и шершавой от работы. Таким было все в этой жизни. Наоки с радостью вспоминал то весëлое время, отец смеялся, мама его ругала за то что он хотел украсть кусок мяса со стола, но всем этим временем он дорожил.

За окном сгущались сумерки. В деревне становилось всë тише. Слышался лай собак, далекие окрики, возвращавшихся с полей. Ничего не предвещало беды. Край королевства жил своей жизнью: тяжелой, небогатой, но своей.

— Мам а кто такие демоны? — Спросил Наоки, держав ложку в руке. Он собирался поесть.

— Сынок, демоны это всего-лишь древняя легенда для запугивания детей. — Ответила мама. В еë руках был металлический стакан который она протирала.

Они были где-то там, за Черным Хребтом, в легендах и редких, тревожных историях бродячих торговцев.

Наоки лег на свой топчан, забитый сеном и прикрытый овчиной. Нож в деревянных ножнах лежал под мешком из ткани, у самой стены. Он протянул руку и коснулся рукояти. Дерево было холодным.

Он засыпал под бормотание родителей у очага. Отец что-то говорил о починке плуга, мать отвечала. Слова сливались в один убаюкивающий гул. Последней мыслью мальчика было то, что завтра он пойдет с отцом проверять капканы. Возьмет свой нож. Покажет, что запомнил все про баланс.

Он проснулся оттого, что привычный гул сменился тишиной.

Глухой, давящей.

Потом послышался первый крик. Он был далеким, с другого края деревни. Казалось это был рëв зверя. Потом еще один, ближе. Залаяли, а потом сразу взвыли собаки. И этот вой был поломанным, полным боли и страха.

Наоки сел на топчане. В доме было темно, очаг тлел едва-едва. Родители стояли у запертой двери. Отец держал в руках тяжелый монтажный лом. Мать — большой кухонный тесак. Они не двигались, застыв, вслушиваясь в ночь.

— Что? Проис...— начал Наоки.

— Молчи, — моментально сказал отец. Его голос был тихим.

Крики становились ближе. Теперь к ним примешался треск ломающегося дерева, какой-то странный, шипящий визг. Пахнуло дымом. Не тем, что от очага.

Отец резко обернулся. Его лицо в темноте было бледным пятном.

— В погреб. Оба. Сейчас.

— А ты? — вырвалось у матери.

— Я задержу. Беги.

Он не стал ничего больше объяснять. Просто шагнул к деревянному люку в полу, он открыл люк — под ним виднелась черная дыра погреба. Отец Схватил Наоки под мышки и почти бросил его вниз. Мальчик кубарем свалился на мягкую землю. Следом, сползла мать. Она прижала его к себе, рука закрыла ему рот.

Сверху люк грубо захлопнули.

Темнота стала абсолютной. Только тонкая щель по краю люка пропускала полоску бледного света исходящего от печи.

Наоки слышал, как за дверью что-то грохнуло. Как отец что-то крикнул — не слова, а просто громкий, яростный рев. Потом был звук удара. Тупой, тяжелый. Как падает на землю мешок с зерном.

Больше отец не кричал.

— Мама, что происходит?... — С ужасом на лице спросил Наоки у своей матери.

— Не переживай милый, всë будет в порядке. Папа разберëтся. — Сказала мать не подавая страха, но в душе она боялась. Боялась того что больше не увидет своего сына или мужа.

Потом дверь с треском вырвало с петель. В щель Наоки увидел, как в дом ворвался сноп багрового света от горящей где-то снаружи соломы. И на фоне этого света — фигура.

Она была высокой, под самый потолок. Кожа отливала темно-красным, будто запекшаяся кровь. Чудовище медленно повернуло голову. Его глаза казалось ими и не были. Это были две угольные ямы, в которых плясали искры того самого багрового пламени.

Оно обвело взглядом избу. Медленно. Не спеша.

Мать затаила дыхание. Ее пальцы впились Наоки в плечо так, что больно.

Тварь шагнула к центру комнаты. Ее нога наступила на тело отца, лежащее на полу. Раздался тихий, мокрый хруст. Мать вздрогнула всем телом, и из ее горла вырвался сдавленный стон.

Красный демон замер. Его голова повернулась к печке.

Он почуял.

Он пошел.

Каждый шаг отдавался в земляном полу погреба легкой дрожью.

Мать увидела запасную дверь из погреба. Держа Наоки у себя.

— Беги, Наоки, — прошептала мать прямо ему в ухо. Ее голос был влажным от слез, но твердым.

— Мама… — Со слезами на глазах сказал Наоки.

— Беги! — Крикнула мать проважая его своими слезами.

Красная тень добралась до Люка. Стало темно. Над головой послышался скреб — это демон когтем поддел край деревянного люка.

Мать резко оттолкнула от себя Наоки, встала на колени. Она взяла в руки тесак, который упал с ней в погреб.

Люк отшвырнуло в сторону. В проеме, заливаемом алым светом пожара, возник силуэт чудовища. Оно наклонилось, заглядывая вниз.

Мать крикнула. Это был не крик страха. Это был боевой клич, полный ярости и отчаяния. Она рванулась с места, как пружина, взметнув тесак над головой.

Демон даже не стал уклоняться. Он просто протянул руку. Длинные, черные когти метнулись вперед.

Наоки не увидел удара. Он услышал короткий, влажный звук. Как будто режут мокрую ткань.

Крик матери оборвался.

Ее тело рухнуло обратно в погреб, навалившись на него теплой, тяжелой массой. Что-то теплое и липкое залило ему лицо, шею.

Наоки лежал, не дыша, придавленный. Сверху, в проеме, багровые глаза-угли смотрели вниз, прямо на него. Демон замер, будто раздумывая. Потом его рука с длинными когтями снова потянулась вниз.

И тут Наоки вспомнил про нож.

Он лежал у него за пазухой, куда он сунул его, засыпая. Рука, не слушаясь, судорожно полезла под одежду. Пальцы наткнулись на холодную рукоять.

Баланс. Он в точке между лезвием и рукоятью. Продолжение воли. — Наоки вспомнил слова отца.

Рука сама сжала рукоять. Тело само рванулось из-под тела матери. Он встал на колени и с коротким, диким звуком, вырвавшимся из самой глотки, ударил.

Клинок вошел не в руку демона. Он вонзился в деревянный край балки, в самое основание.

Это был отчаянный порыв, лишенный смысла.

Но демон, тянувшийся за ним, наткнулся грудью на вертикально стоящее лезвие. Острая сталь, выкованная его отцом, скользнула по красной коже, оставив тонкую, неглубокую царапину. Искры посыпались из нее, как из-под точильного камня.

Чудовище отдернуло руку. Оно не завыло от боли. Оно... удивилось. Его угольный взгляд на секунду остановился на маленькой фигурке внизу, на стальном обломке, торчащем из дерева. В этих глазах не было злобы. Было холодное, безразличное любопытство. Как человек смотрит на муравья, укусившего его за палец.

Потом сверху донесся новый шум — обрушение где-то горящей кровли, крики уже близко. Демон выпрямился. Его тень исчезла из проема.

Наоки сидел на земле, держась за рукоять ножа, вбитого в балку. Он дрожал. Сверху лился багровый свет, падал черный пепел. А он сидел и смотрел на свою руку, сжатую на рукояти.

Когда он смог пришëл наконец в себя, то вытащил нож из дерева. Лезвие было чистым. Только у основания рукояти была темная полоса.

Он не посмотрел на мать. Он уже все понял. Он засунул нож за пояс, под куртку. Потом встал. Ноги подкосились, но он удержался. Посмотрел наверх. Проем вел в дом, который был теперь черной ямой, окаймленной огнем.

Наоки подпрыгнул, ухватился руками за край. Он не мог подтянуться. Не было сил. Тогда он начал карабкаться, цепляясь ногами за земляную стену, царапая кожу, сдирая ногти. Что-то внутри него сжалось в тугой, холодный узел. И этот узел дал ему последнюю силу.

Он вывалился на пол в доме.

То, что он увидел, не уложилось в голове. Его дом, который он привык видеть, был другим. Это было другое место. Место разрушения и огня. И посреди него, лицом вниз, лежал большой, знакомый силуэт. Наоки подполз. Дотронулся до плеча отца. Тело было еще теплым. Но это была пустая оболочка. Отца в ней больше не было.

Он встал. Прошел к двери. Дверь висела на одной петле. За ней бушевало пламя. Горели дома, горели деревья. И между ними двигались другие фигуры. Это были демоны. Они были пониже и серого цвета. Они что-то тащили, кого-то добивали.

Наоки шагнул из дома. Жар опалил лицо. Дым ударил в легкие. Он закашлялся, слезы потекли из глаз. Он побежал. Не оглядываясь. Просто вперед, туда, где между горящими домами был узкий проход, ведущий к лесу.

Он бежал, спотыкаясь об обгоревшие бревна, он спотыкался об чужие тела, на которые он не хотел смотреть. В ушах стоял оглушительный шум.

Край деревни. Последний плетень. Темнота леса.

Он вбежал под сень деревьев и упал. Уткнулся лицом в холодный мох и задышал. Часто-часто, как загнанный зверь. Его дыхание было тяжëлым. Нож под курткой давил на ребра.

Когда он смог поднять голову, оглянулся.

Деревня пылала. Оранжевое зарево поднималось к небу, освещая низкие облака. Это был огромный погребальный костер. Костер для всех. Для отца. Для матери.

Наоки сел прямо под деревом, обхватил колени руками.

Он сидел и смотрел, как горит его родной дом в котором он вырос. Пока от него не остался только пепел, поднимающийся к холодным, равнодушным звездам.

А потом встал и пошел в темноту леса. На восток. Туда, где, как говорили, было сердце королевства. Где, может быть, не было демонов.

Он шел всю ночь. В руке, затекшей от холода, он сжимал рукоять ножа. Это было все, что у него осталось. Взгляд Наоки был холодным.