Глава 22.0

Глава 22

Неужто мой ответ пришёлся ей по душе?

Лицо её чуть оттаяло, смягчилось, словно от ласкового весеннего ветра. Это резко контрастировало с окружающими, откровенно посмеивавшимися над моими словами.

— О-хо, и что же?

— Шику недостаёт, но если продолжит учиться, может стать неплохим художником. Видится талант.

— А тебе эта картина по душе?

— Боюсь, сочтёте это дерзостью, но отвечу: нет.

— Почему?

— Я люблю картины с твёрдым нравом, с собственным стержнем; работы тех, кто умеет писать по-своему.

— То есть, по-твоему, в этой работе нет философии автора? Ты в силах распознавать манеру художника?

Я отвечала почтительным тоном:

— Разве не затем вы и привели сюда девушку — приучать её к такому зрению? Мне лишь показалось: это картина напоказ, сделанная ради показа. Не стала ли чья-то невежественность обузой?

— …Дерзкая девчонка.

Мадам де Лавальер желала, чтобы я обрела норов и знания, подобающие дому Вишвальц, а вместе с тем — чтобы во мне оставалась такая неполнота, за которую её наставления и выговоры казались бы уместны.

Её пленяло странное удовольствие: воспитать почти зверёныша и слепить из него леди.

Для неё я была и орудием, подтверждающим её умение, и забавой, возвращавшей вкус к жизни. Так что оставалось лишь низко припадать и мягко угождать.

— Что ж, ты права. Большинство полотен здесь — фальшь, ищущая покровителя. Превосходная леди должна уметь среди таких находить подлинное. Глаз у тебя острее, чем кажется.

Я низко склонила голову, будто смущённая похвалой, будто не зная, куда деваться от чрезмерной чести, — и, даже в смятении, отметила про себя с одобрением, что не выпустила из рук нить напряжения.

По правде, нынешнюю меня можно бы уподобить ряске, бесцельно плывущей по воде. А может, вернее — тростнику, безвольно шатаемому порывистым ветром.

От одной пагубной иллюзии всё рушилось прахом; зрелище жалкое, что и говорить, — я, воистину, паршивый зверь.

Я едва держалась на ногах, страшась одного человека, который одним лишь именем, одним взглядом всколыхнул самое дно моей бездны.

Тот и не ведал, что я чувствую, какими плётками гнала себя; лишь я одна, смешная, перекраивала и терзала сердце.

О, если б можно было вынуть сердце и рассечь его,— я, пусть ценою укороченных лет, отрезала бы до последнего всё, что тянется к тебе…

Кто же это сказал?

[Безответная любовь подобна тени: её не ухватишь, и чем ярче сияет предмет обожания, тем гуще она становится.

Страшнее всего, что, нежеланная, она следует за мной, неустанно напоминая о нынешней реальности.

Ты не в силах схватить тот свет. Угаснет твой свет — и сердце твоё так же тщетно исчезнет.

Печально то, что стереть тень можно лишь одним способом — отречься от света.

Ах, можете ли вы вообразить ужас реальности, где я отворачиваюсь от моего солнца?]

Не из-за голоса ли — чьего, уже и не вспомнить — я невольно опустила взгляд к ногам? Неужто моя тень не исчезла? Выходит, всё, что я считала стёртым, было одной лишь ошибкой?

Полуденное солнце палило нещадно, и тени тянулись далеко-далеко по полу выставки. Зрелище это внушало такой первобытный страх, что я едва сдержала подступивший крик. Осколки прошлого, словно острые копья, пронзали грудь.

И потому я из последних сил держалась за разум, ловила ускользающую нить сознания и, как кукла, улыбалась и улыбалась: иначе, казалось, сошла бы с ума.

К счастью, испытание мадам де Лавальер было для меня подобно лучу света. Беспрестанно водя меня по павильонам и осыпая вопросами, она становилась прочным камнем под ногами.

Ты не смеешь расползаться. Ты — зверь, которому не пристало рушиться от такой малости.

Всякий раз, когда наши взгляды встречались, безмолвная укоризнь в её глазах была столь сурова, что холодный пот струился по спине.

Даже взгляды рысиных хищников, бродивших кругом и готовых разодрать, казались почти отрезвляющими — точно ушат ледяной воды, вылитый на темя.

Появиться на выставке — этой миниатюре света — рядом с такой величиной, как мадам де Лавальер, значило быть признанной достойной представлять её лицо.

А значит, каждый мой шаг был прямо связан с её честью. Мне надлежало держать себя ещё строже, благоразумно уводить разговоры и постоянно поддерживать её репутацию — ноша тяжкая.

Не напрасны ли были эти мысли и труды? К счастью, те, кто поначалу морщился, услышав моё имя, вскоре, словно намазав уста мёдом, принялись осыпать меня похвалами и вертеться вокруг.

И, разумеется, в их речах струились уважение и восторги в адрес мадам де Лавальер, явившейся на выставку при моём участии.

— Юная леди обладает поразительным суждением и тонким взглядом.

— Ваш голос прекрасен, точно пенье птицы. Наш слух — в упоении. Позвольте послушать вас ещё: уделите нам хоть немного времени.

Солнце уже закрыли крыши, и тени у ног незаметно растворились без следа.

Роэна давно уже оставила Лавальер — отправилась искать шедевр по своему вкусу. Эскортировал её Рюстэвин Халберд. Он был, как прежде, так и ныне, мечом Роэны.

* * *

И прежде и ныне трудно иметь дело с людьми. Улавливать намерения каждого и отвечать соответственно требует опытной выучки.

К счастью, в глазах окружавших меня ныне читалось лишь «любопытство», и потому всё оказалось не столь тяжко.

В самом деле, кто посмеет насмехаться над девушкой, явившейся рядом с мадам де Лавальер?

Но под этими взглядами таилась звериная природа — затаённое рычание в предвкушении порвать поводок; потому нужно было быть предельно настороже. В свете ведь можно пасть одним-единственным словом.

Сохранять ясность ума под бесконечным дождём вопросов и похвал нелегко; и всё же я держалась — из-за пристального взгляда Лавальер.

Она, словно экзаменатор, следила за каждым моим шагом и, будучи тем, кто бросил хрупкого ягнёнка в стаю голодных гиен, сохраняла поразительную холодность.

Её глаза сверкали остро, будто оценивали даже частоту моих вдохов. И всё же, когда мне становилось неловко, она ловко выступала вперёд и переводила взгляды на себя — и я невольно криво усмехалась: то была не забота обо мне, а жертва во имя чести дома Вишвальц.

Я думала, что из ада прошлого вынесла хотя бы немного манер и искусства обращения с людьми, но в действительности оказалась неумелым ребёнком.

Так или иначе, благодаря её не-ласке, неласково дарованной, я смогла перевести дух и, глядя вслед удаляющейся толпе — Лавальер, точно объявив об окончании испытания, увела людей, — погрузилась в задумчивость.

Стоило подумать, что всё кончено, как навалилась усталость. Хотелось сесть где-нибудь и отдохнуть. Не заговори ко мне он — я, пожалуй, так бы и поступила.

— Вы юная леди из дома Вишвальц, верно?

Голос был вроде бы незнаком, и в то же время до странного знаком. Я обернулась. Статный господин в безупречном сюртуке, с тростью, усыпанной камнями, — Теодор Битрайс.

Будто спрятав куда-то разгульную жилку, проявившуюся во вторую нашу встречу, он явственно источал мужскую красоту и изящество.

Неужто прежняя несдержанность была всего лишь вином? Мне пришлось проглотить готовый сорваться смешок, глядя, как он любезно и мягко, с безукоризненной учтивостью приветствует меня.

— Сударь Битрайс.

— Да. Как поживали? Надеюсь, моё приветствие не прервало ваших дум?

— Нет, вовсе нет. Я как раз собиралась переменить место.

— Тогда осмелюсь просить: даруете ли мне честь сопроводить вас?

Он протянул руку с учтивым поклоном — картина достойная кисти. Речь текла мягко, безукоризненно; лукавый блеск глаз, обращённый ко мне, был головокружительно привлекателен.

Опасный в нашу первую встречу, распущенный — во вторую, а ныне — безупречно утончённый: он и впрямь человек с тысячью лиц.

Любая иная юная леди приняла бы его предложение, не раздумывая; даже теперь проходящие дамы останавливались, чтобы полюбоваться им — что уж тут говорить.

Но я замялась с ответом: в нём чувствовалось некое чужеродное несоответствие.

— Если вы колеблетесь из-за той прежней невежливости — поручаюсь: подобного не повторится. Прошу, не заставляйте мою руку оставаться в унизительном ожидании.

— О, дело не в том. Я всего лишь устала. Просто мне недостаёт слова, чтобы толком изъясниться — потому и замялась. Унижать вас я вовсе не собиралась.

Чутьё шептало: останься я с ним — голос непременно повысится, и мы, подобно раненым зверям, оскалим зубы.

Как и в первую встречу, мы с этим мужчиной превосходно умели натягивать друг другу нервы.

Но бесчувственность Теодора Битрайса — подлинная ли, не знаю — обладала силой ставить собеседника в неловкое положение. Он, кажется, вовсе не понимал подтекста моих слов и — тем же равным тоном, как дитя, выпрашивающее булочку, — торопил меня.

Куда девалась прежняя мужественная стать — он снова излучал мальчишескую непосредственность, словно и тени стыда не знал.

— Да-да, я и сам знаю: вы не станете выставлять меня посмешищем. Так неужто вы всё же не возьмёте моей руки?

Сияющее, словно богом выточенное лицо сверкало — и вместе с тем раздражало, будило досаду.

Рука его висела в воздухе уже несколько секунд, притягивая взгляды всех — особенно дам. Уйди я сейчас — и стала бы грубой, бессовестной девчонкой, не умеющей уважать.

Чувствуя, как жгут в спину взгляды, я сглотнула сухость и натянула улыбку. Будто моё собственное блаженство было нестерпимо, медленно склоняю голову и робко отвечаю:

— Тогда — ненадолго, прошу.

Вопреки ожиданию, утомить меня он не стремился: нрав его вновь сделался степенным, как вначале.

Он умел извлекать из собственного голоса приятную мелодию; негромко говоря о разном, звучал почти колыбельной — низко, мягко и сладостно-маняще, словно искушая.

То ли потому, то ли по иной причине — разговоры были пустяковые, житейские, а я всё же не могла не слушать. Узнала, что он любит покровительствовать людям и интересуется искусством, что не пропускает ни одной выставки — и прочие мелочи его жизни.

Лёгкие шутки, весёлое остроумие — беседа располагала. От шага в ногу до едва заметных любезностей — внимание к мелочам было безупречно.

И эскорт его был так хорош, что, казалось, он стремится доказать: взяв его за руку, я сделала лучший из всех возможных выбор.