Первый день

Сирена протягивает мне ржавый уголок, кусок верёвки и дощечку. Я беру их, и на долю секунды наши пальцы соприкасаются. Она отдёргивает руку быстрее, чем нужно. Привычка? Или брезгливость?

Я смотрю на инструменты. Уголок кривой, верёвка гнилая, дощечка трухлявая. Работать этим - только время терять. Но выбора нет.

- Спасибо, - говорю я максимально нейтрально.

Сирена молчит. Стоит и смотрит. Ждёт.

Так. Она ждёт объяснений. Ждёт, что я начну нести чушь, или ударюсь в запой, или просто уйду спать. Не дождётся.

Я чувствую, как под её взглядом затылок начинает чесаться. Если я сейчас скажу хоть слово правды - про муравьёв, про Циркуля, про то, что я вообще-то умер в другом мире, - она точно решит, что у меня белая горячка. И будет права.

Значит, надо говорить. Много. Быстро. И так, чтобы она не успела вставить вопрос.

Я разворачиваюсь к стене, прикладываю кривой уголок к бревну и начинаю бормотать:

- Значит, смотри. Стена стоит под углом примерно семьдесят градусов к горизонту. Это неправильно. Должно быть около девяноста, а ещё лучше - с небольшим наклоном внутрь, чтобы нагрузка распределялась. Но у нас гниль, поэтому сначала надо убрать вот эти три бревна, они уже не несущие, а просто декоративные...

Сирена молчит. Я чувствую, как её взгляд становится всё более озадаченным.

- ...потом надо сделать отсыпку грунтом с внешней стороны, чтобы амортизировать удар. Если титан пойдёт в лоб, стена должна прогнуться, а не сломаться. Это как с бамбуком - он гнётся, но не ломается, потому что...

- Господин Корвин, - перебивает Сирена. Голос осторожный. - Вы... вы понимаете, что вы сейчас говорите?

- Конечно, понимаю, - я даже не оборачиваюсь, продолжаю водить уголком по бревну, делая вид, что измеряю. - Это элементарная фортификация. Вот смотри, если мы сделаем контрфорсы вот здесь и здесь, то...

Бр-р-р-р.

Звук раздаётся неожиданно и отчётливо.

Я замираю.

Сирена замирает тоже.

У неё заурчало в животе.

Я медленно поворачиваю голову. Сирена стоит, глядя прямо перед собой. Лицо невозмутимое, как у статуи. Но на щеках - еле заметный, почти неуловимый румянец.

Она делает вид, что ничего не было.

Господи, это так мило, что даже неловко.

Я откашливаюсь.

- Сирена.

- Да, господин?

- Когда ты ела в последний раз?

Она молчит. Секунду. Две.

- Вчера утром, - говорит она наконец. Голос ровный, без эмоций.

Я смотрю на неё. Вблизи, при дневном свете, видно, что она худая. Не спортивная худоба - истощённая. Под глазами тени. Кожа на скулах натянута слишком сильно.

Чёрт.

- А другие? - спрашиваю я. - Жители?

Сирена отводит взгляд.

- У всех по-разному. Кто-то запасал сам. Кто-то... кто-то надеялся на общий амбар.

- А в общем амбаре что?

Она молчит. Потом всё же отвечает:

- Почти ничего.

Я откладываю уголок. Поворачиваюсь к ней полностью.

- Пойдём. Покажешь.

- Господин, вы же хотели осматривать стену...

- Стена никуда не денется. А люди без еды - денутся. Быстро.

Она смотрит на меня долгим взглядом. В нём смешались недоверие, удивление и что-то ещё, чего я не могу распознать.

- Идёмте, - говорит она наконец.

Мы идём через форпост. Я стараюсь запоминать дорогу, но глаза разбегаются. Дома покосившиеся, заборы кривые, на улице почти никого нет. Те, кого я вижу, выглядят... никак. Ни радости, ни злости, ни надежды. Пустота.

Два года. Два года этот идиот Корвин всё пропивал, пока люди медленно умирали с голоду.

Мы подходим к большому сараю. Сирена отодвигает засов, и мы входим внутрь.

Темно. Пахнет плесенью и пустотой.

Она зажигает масляный светильник, и я вижу.

Несколько мешков в углу. Пара связок сушёной рыбы на крюках. И всё.

- Это... это всё? - спрашивал я, хотя ответ и так очевиден.

- На пять дней, - тихо говорит Сирена. - Если растянуть. На семь - если урезать пайки. Но люди уже урезают. Дальше некуда.

Я подхожу к мешкам. Заглядываю. Зерно. Какое-то, ячмень или овёс. Трудно сказать.

- А торговцы? - спрашиваю я. - Когда должны быть?

- Через неделю. Если приедут.

- Если?

- Дороги неспокойные. Твари, разбойники... - она пожимает плечами. - Иногда не доезжают.

Через неделю. Еды на пять дней. Значит, два дня голода. Минимум.

Я молчу, перебирая в голове варианты. Охота? В том лесу, где муравьи? Самоубийство. Рыбалка? Нет реки. Соседи? У них самих шаром покати.

- Господин, - голос Сирены вырывает меня из мыслей, - я понимаю, что это безнадёжно. Но вы хотя бы... пытаетесь. Это уже странно.

Я усмехаюсь.

- Я вообще странный сегодня.

- Заметно.

Она почти улыбается. Почти.

Я снова смотрю на мешки. И вдруг замечаю в углу ещё один, отдельно стоящий. Другой формы, из другой ткани.

- А это что?

Сирена прослеживает мой взгляд. И почему-то отводит глаза.

- Это... корм для свиней.

- Что?

- У нас были свиньи. Три штуки. Но они пали в прошлом месяце. Болезнь какая-то. А зерно осталось.

Я подхожу к мешку. Развязываю. Внутри - сероватая крупка. Что-то вроде ячменя, но более грубого помола.

- И почему вы это не едите?

Сирена смотрит на меня как на сумасшедшего.

- Потому что это корм для свиней, господин. Люди такое не едят. Желудок не примет.

- А если приготовить по-другому?

Она молчит. Я смотрю на зерно, и в голове начинает выстраиваться картинка.

Я историк. Я знаю, что ели крестьяне в Средневековье, когда наступал голод. Они ели всё. Лебеду, желуди, кору. И зерно, которое считалось "несъедобным", потому что не знали, как его обработать.

- Сирена, - говорю я медленно, - если я скажу, что знаю, как сделать это съедобным... ты поверишь?

- Нет.

Честно. Я ценю честность.

- Ладно. Тогда пока просто запомни: этот мешок не выбрасывать. Он может спасти нас.

Она смотрит на меня с сомнением, но кивает.

- Хорошо, господин.

Мы выходим из амбара. Солнце уже клонится к закату. День пролетел незаметно. Я чувствую, как тело ноет от усталости - непривычной, чужой. Но в голове странная ясность.

- На сегодня хватит, - говорю я. - Завтра продолжим.

Сирена идёт рядом. Молчит. Но я чувствую, что она смотрит на меня. Изучает.

- Что? - спрашиваю я.

- Ничего, господин. Просто... вы сегодня ни разу не выпили.

Я останавливаюсь. Поворачиваюсь к ней.

- Я же сказал утром. Больше не пью.

- Я думала, это шутка.

- Я не шутил.

Она смотрит мне в глаза. Долго. Очень долго. Я не отвожу взгляд, хотя внутри всё сжимается - вдруг она что-то заметит? Поймёт?

- Спокойной ночи, господин, - говорит она наконец. И уходит.

Я стою, смотрю ей вслед. И только сейчас понимаю, что за весь день ни разу не вспомнил о смерти. О том, что меня, возможно, уже нет в моём мире. О том, что завтра может быть поздно.

Надо жить сегодня.

Я иду в свою комнату. Падаю на кровать. И засыпаю, даже не успев раздеться.

Стук.

Я подскакиваю. Вокруг темно. Ночь.

Стук. Стук. Стук.

Кто-то колотит в дверь.

- Господин! Господин Корвин!

Голос Сирены. В нём что-то не так. Что-то... отчаянное?

Я вскакиваю, натыкаюсь в темноте на стул, матерюсь сквозь зубы, добираюсь до двери и распахиваю её.

На пороге стоит Сирена.

Она промокла до нитки. Волосы облепили лицо, с одежды течёт вода, на полу уже натекла лужа. Она дрожит. Но дело не в этом.

Дело в её глазах.

Она смотрит на меня не как на бесполезного пьяницу. Она смотрит на меня как на... последнюю надежду.

- Господин, - голос срывается, - моя крыша... она совсем провалилась. Я не знаю, куда идти. Матушка сказала... сказала, что вы теперь... что вы...

Она замолкает, пытаясь справиться с дрожью.

Я смотрю на неё. На мокрую, замерзающую девушку, которая весь день таскала мне инструменты, показывала амбары, терпела мою болтовню. Которая в одиночку тянула этот чёртов форпост, пока "настоящий Корвин" пил.

И я принимаю решение.

- Заходи, - говорю я. - Быстро.

Она переступает порог.

Я закрываю дверь, отрезая нас от холодной ночи.

Сирена переступает порог. С неё течёт так, будто она только что вылезла из реки. Волосы прилипли к лицу, одежда хлюпает, на полу мгновенно образуется лужа.

Она дрожит. Пытается справиться с дрожью, сжимает челюсти, но её трясёт. И не только от холода.

Я смотрю на неё - и вдруг память подкидывает картинку.

Книга.

Я читал эту сцену. Она зацепила чем-то мерзким, поэтому запомнилась.

В книге была точно такая же ночь. Дождь. Провалившаяся крыша. И Сирена, которая пришла к Корвину, потому что мать отправила - больше некуда.

Сирена была против. Это звучало унизительно - проситься к пьянице, которого она презирала. Но Ровена настояла: "Он твой господин. Иди."

И Корвин...

Я сжимаю кулаки.

Корвин в книге ухмыльнулся. Посмотрел на неё похотливым взглядом. И сказал: "Ночлег? Хорошо. Но за это ты проведёшь ночь со мной."

Сирена отказалась. Ушла в амбар. И всю ночь просидела там, дрожа от холода и обиды.

А Корвин... Корвину было плевать. Он заснул пьяный и даже не вспомнил утром.

Мерзавец.

Я смотрю на реальную Сирену. На живую, мокрую, замерзающую девушку, которая сейчас стоит на пороге моей комнаты и ждёт... чего? Что я тоже скажу какую-нибудь гадость?

- Стой здесь, - говорю я резко. Иду к комоду.

Она молчит. Я слышу за спиной, как она дышит - неровно, часто.

В комоде какая-то рухлядь. Старые тряпки, рваные штаны, куртка с оторванным рукавом. Но в самом низу я нахожу то, что нужно - простую сухую рубаху и штаны. Потрёпанные, застиранные, но сухие.

Я вытаскиваю их и протягиваю Сирене.

- Вот. Переоденься.

Она смотрит на одежду. Потом на меня. В глазах - недоверие и ожидание.

- Я пойду посмотрю, что с твоим домом, - говорю я. - А ты оставайся здесь. Займи кровать. И спать.

Она берёт одежду. Пальцы дрожат - то ли от холода, то ли от напряжения.

- Господин... - голос тихий, неуверенный. - А вы... где вы будете спать?

Я вижу, как её тело напрягается. Она ждёт ответа. Ждёт подвоха. Ждёт той самой фразы, которую сказал Корвин в книге.

И я её понимаю.

- В амбаре, - говорю я как можно спокойнее. - Не переживай, я возьму одеяло. Всё нормально.

Она замирает.

Смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Рот приоткрывается, чтобы что-то сказать, возразить, но я уже разворачиваюсь, хватаю одеяло с кровати и выхожу за дверь.

Не оборачивайся. Не смотри. Просто иди.

Я закрываю дверь и оказываюсь под дождём.

Холодные капли бьют по лицу, затекают за воротник. Я поднимаю руку с одеялом повыше, чтобы не волочить по земле - хотя какой смысл? Одеяло уже намокает, впитывает влагу, тяжелеет.

Ну и пусть.

Я бегу. Тело слабое, уставшее за день, ноги подкашиваются, но я бегу. Потому что если остановлюсь - начну думать.

А думать сейчас не хочется.

Амбар. Я влетаю внутрь, в темноту. Пахнет плесенью и пустотой. Бросаю одеяло на какой-то мешок и тут же выбегаю обратно - под дождь.

Теперь дом Сирены.

Я останавливаюсь посреди форпоста и оглядываюсь.

Дождь. Темнота. Луна едва пробивается сквозь тучи. Всё залито серым, расплывчатым, чужим.

Дома... они все выглядят одинаково. Покосившиеся, тёмные, с проваленными крышами. Утром я заметил это, но тогда был свет. Сейчас - только тени.

Я вглядываюсь в силуэты. И вдруг вижу.

Один дом. В его крыше - дыра. Чёрная, зияющая, похожая на открытую рану. Из неё, кажется, даже идёт пар - или это дождь так играет?

Очевидно, это он.

Я бегу туда.

Внутри дома - тьма и вода. Лужи на полу, капли барабанят по остаткам крыши, где-то в углу что-то мокрое и брошенное.

Я поднимаю голову. Дыра большая. Метра полтора в диаметре. Всё, что под ней - уже плавает.

Надо заделать. Хоть чем-то.

Я выскакиваю обратно. Где взять ткань? В амбаре! Я только что там был.

Снова бегу. В амбаре нахожу какие-то старые мешки, рваные, но плотные. Хватаю первый попавшийся. И обратно - в дом Сирены.

В прихожей стоит большая бадья. Стиральная, судя по размерам. Я хватаю её, тащу под дыру, ставлю прямо по центру.

Бум. - бадья принимает первый поток воды.

Дальше - дыра. Я залезаю на какую-то шаткую скамью, тянусь вверх. Мешок слишком большой, надо рвать. Зубами, руками - плевать.

Рву. Затыкаю. Снова рву. Снова затыкаю.

Вода хлещет по рукам, заливает глаза, но я не останавливаюсь. Потому что если остановлюсь - всё было зря. И этот чёртов дом совсем утонет, и Сирене будет некуда возвращаться, и...

Хватит думать. Работай.

Я работаю.

Не знаю, сколько проходит времени. Минуты? Часы? Но когда последняя дыра заткнута, и вода перестаёт литься внутрь, я сползаю по стене на пол и сижу, тяжело дыша.

И тут...

БУМ! БУМ! БА-БАХ!

В голове взрывается салют. Яркие вспышки, звуки фейерверков, и голос Циркуля - радостный, довольный, как у ребёнка, которому купили игрушку:

- Поздравляю с первым достижением по ремонту! В качестве награды разблокирован навык «Сантехник»! Теперь вы можете управлять направлением воды!

Я замираю.

Сижу на полу в чужом доме, под залатанной дырявой крышей, весь мокрый, грязный, уставший до смерти.

И тупо смотрю в темноту.

- Чего? - шепчу я.

Тишина. Циркуль молчит. Салют в голове стих.

- Какого чёрта? - спрашиваю я у пустоты.

Никто не отвечает.

Я сижу ещё минуту. Потом встаю. Ноги не держат, но я встаю. Выхожу из дома. Иду к амбару. Каждый шаг - как по битому стеклу.

В амбаре темно и сыро. Одеяло, которое я бросил, теперь мокрое насквозь.

- Отлично, - бормочу я. - Просто отлично.

Я заворачиваюсь в это мокрое одеяло, ложусь на мешки и закрываю глаза.

Мысли путаются. Сантехник. Управление водой. Что за бред?

Но тело сильнее разума. Усталость накрывает тёплой волной.

И я проваливаюсь в сон.