Все новое,это забытое старое. Так забудь обо всем Люциан

Тишина.

Не та уютная тишина, которая бывает после чашки чая. Та самая — неудобная, звенящая — когда слова уже сказаны, а мозг ещё не решил, как на них реагировать.

Яэ стояла. Розовые уши прижались к голове сами собой — рефлекс, который она так и не смогла победить за восемнадцать лет.

Нокс.

Это имя она знала.

Все знали.

— Подожди, — произнесла она наконец. Голос вышел на удивление ровным. — Подожди-подожди-подожди.

Она подняла указательный палец. Потом второй. Потом опустила оба, потому что жест всё равно не помогал думать.

— Ты... тот самый экзорцист из Ватикана? Тот, кого ставили рядом с Дулио Джезуальдо?

Люциан не ответил сразу.

Это само по себе было ответом.

— Но... но...

Нет. Стоп. Думай.

Дулио Джезуальдо. Сильнейший экзорцист Церкви — живой, человек из плоти и крови, носитель «Буря зенита». Имя, которое в Киото произносили шёпотом даже те, кто не признавал авторитет Ватикана ни в грош.

И рядом с ним ставили... его?

Она посмотрела на Люциана. По-настоящему посмотрела — не так, как смотрит телохранитель на охраняемый объект. Так смотрят на человека, которого, оказывается, не знали вовсе.

Высокий. Тёмные волосы. Руки, которые всегда казались ей слишком спокойными для мирного человека.

Конечно. Конечно, они спокойные.

— ...Нокс, — выдохнула она.

— Да.

Одно слово. Он не стал украшать его ничем лишним.

Яэ смотрела на него так, будто впервые видела его лицо. Возможно, так оно и было — она видела Люциана. Сейчас она смотрела на Нокса.

Давно я не слышал это имя от неё.

Он вспомнил, когда она произносила его последний раз. Не здесь. Не в Европе. В Японии — в тот единственный раз, когда их пути пересеклись раньше, чем оба предпочли бы вспоминать.

Она была моложе. Он был... другим.

— Или как ты меня раньше знала, — добавил он тихо. — Нокс.

Уши Яэ дёрнулись. Она явно не контролировала этот рефлекс — никогда не контролировала, хотя делала вид, что контролирует всё остальное.

— Ты мог сказать, — произнесла она. Не обвиняя. Просто констатируя.

— Мог.

— Но не сказал.

— Нет.

Пауза.

— Почему?

Он смотрел в окно. За стеклом — обычный европейский вечер. Фонари. Брусчатка. Ничего примечательного.

Именно это его когда-то и привлекло в этом городе — здесь ничто не напоминало о прошлом.

Потому что Люциан Корнелиус — не Нокс Зефиро. Люциан существует. Нокс — уже нет.

Вслух он произнёс другое.

— Потому что это не имело значения.

Не имело значения.

Яэ медленно повторила эти слова про себя. Раз. Другой.

Потом улыбнулась.

Не той улыбкой, которую она обычно носила — широкой, тёплой, немного раздражающей для тех, кто не понимал, что за ней стоит. Другой. Той, которую видели очень немногие.

— Значит, ты два года позволял мне думать, что охраняю обычного аристократа, — сказала она. — Без Священного механизма, без боевой подготовки, без...

Она сделала паузу.

— ...без личного дела в архивах Ватикана толщиной с мою руку.

Люциан повернулся к ней.

В его взгляде не было ни извинений, ни оправданий.

Вот что меня в нём всегда раздражало, — подумала Яэ. — И вот что мне в нём всегда нравилось.

— Ты справлялась, — произнёс он просто.

— Конечно справлялась! — она всплеснула руками. — Но это совершенно не то, о чём я говорю!

Уши встали торчком — уже не от удивления. От возмущения.

— Нокс Зефиро, — она произнесла имя чётко, по слогам. — Тот, кого Ватикан бросал на задания, с которыми не справлялись обычные экзорцисты. Тот, кого Дулио Джезуальдо — живой человек, между прочим, не ангел, не демон, обычный живой человек — называл равным.

Пауза.

— И ты хочешь сказать мне, что это не имело значения?

Люциан молчал.

Яэ смотрела на него ещё секунду. Потом резко развернулась и направилась к дивану. Упала на него с демонстративным достоинством.

— Всё, — объявила она потолку. — Моя ставка как телохранителя повышается вдвое.

Секунда тишины.

— Почему? — спросил Люциан.

— Потому что я охраняла тебя недостаточно серьёзно. — Она повернула голову и посмотрела на него. Всё ещё улыбалась. Но глаза не улыбались совсем. — Люди, у которых есть прошлое с таким именем, привлекают куда более интересных врагов, чем я думала.

— Кха... кхм... Я же тебе не платил... — выдавил Нокс, устало потирая переносицу.

— Еще как платил! Неужели забыл, как ты меня угощал вкусняшками и готовил мне? — гордо заявила Яэ. — И вообще, ты во всём виноват!

У Нокса заметно задергался глаз.

— Ха-а-а... — жалобно выдохнул он, потирая теперь уже глаза, и взглянул на Касторию — на её фиолетовые глаза и бледную кожу.

— Мрачный жнец... из загробного мира Аида... в Англии... с такой, как она, — он указал на Яэ, которая что-то бубнила себе под нос, усердно чистя бантики на своей одежде. — Да уж, не надо было на меня нападать.

— В греческом пантеоне сам Аид и некоторые другие щепетильно относятся к библейской фракции. А мой Священный механизм...

— ...Создан библейским Богом, — продолжил Нокс.

В этот момент от ленивого и угрюмого Нокса ничего не осталось. Перед ними был Люциан.

— М-да уж... На Лонгин у тебя устройство точно не тянет, — добавил он.

— А ты, Люциан Корнелиус? — её голос стал холоднее. — Я могла бы забрать твою душу и предложить её господину Аиду как дар.

— Ты бы не стала... — он даже не вздрогнул. — Ведь у тебя нет полномочий мрачного жнеца, а я больше не под покровительством Ватикана, а значит...

Он медленно наклонился к её самому уху и прошептал:

— Бабочка, о бабочка... Какой же рисунок нарисуют в честь тебя?

— Впрочем, всё новое — это хорошо забытое старое... А значит, придётся жить так, как я уже и забыл, — сказал он, откидываясь назад.

Яэ наконец-то подняла голову и воодушевленно предложила:

— Кстати, давайте в Куо! Говорят, там раменная хорошая, а академия полна красавиц!

— Нет! — в один голос отрезали Люциан и Кастория.