другая история Palefire: Мудрец Рю

Это огромный мир Palefire, и в нём идёт война. Не просто пограничный конфликт или обмен набегами — настоящая, затяжная, выматывающая война между двумя империями, двумя философиями, двумя видами силы. Тенебра против Амброзиума. Оборотни, чья мощь рождается из ярости, тьмы и животного инстинкта, против людей, чья сила течёт из самого времени, позволяя им отматывать мгновения, сжимать и растягивать секунды, видеть варианты будущего.

Поле битвы было огромным, усеянным телами, пропитанным кровью и остаточной хикари — золотистой, красной, зелёной, — которая ещё дрожала в воздухе, как марево над раскалённой землёй. Кто-то из магов уже поставил барьеры, и они мерцали полупрозрачными куполами, за которыми прятались раненые. Несколько барьеров уже рухнули — их создатели лежали тут же, израсходовав всю свою энергию до последней капли, а потом получив удар, от которого уже не смогли защититься. Кого-то убили сразу: пронзили когтями, разорвали клыками, раздавили грубой физической мощью, против которой не сработали ни защитные руны, ни предвидение. Кто-то отступал, пятясь, прикрываясь щитами из хикари, выкрикивая приказы, которые тонули в шуме боя. Кто-то продолжал сражаться, стиснув зубы, потому что отступать было некуда.

На стороне Тенебры, среди клубов пыли и пропитанного яростью воздуха, стоял генерал Зак. Он был огромен даже по меркам Куроиги. В его глазах горел красный огонь — не просто свечение хикари, а настоящая, кипящая, концентрированная злоба, которая выплёскивалась наружу при каждом его слове. Его тело было покрыто частичной трансформацией: кожа огрубела, на руках выступили когти, способные вспороть и броню, и плоть, и кость. Челюсть слегка выдвинулась вперёд, придавая его лицу звериное выражение, а голос звучал низко, грубо, раскатисто — так, что его слышали даже сквозь грохот битвы.

— Вперёд, оборотни! Уничтожим этих людей! — проревел генерал Зак, и его голос прокатился по полю, как удар грома. — Пусть знают, что сила не во времени, а в крови! Пусть чувствуют наш гнев! Пусть бегут и умирают в страхе!

Он не просто отдавал приказ — он сам рванулся вперёд, увлекая за собой ближайших воинов. И те, заслышав его рёв, завыли в ответ, хлынули на позиции людей волной когтей и клыков.

Тем временем на другой стороне — стороне людей, стороне Амброзиума — всё было иначе. Здесь не рычали, не выли, не впадали в боевую ярость. Здесь стояла тишина перед ударом. Люди проверяли оружие, переглядывались, вливали хикари в руны, активируя защитные техники. Магия времени требовала концентрации. Любая ошибка, любая потеря фокуса — и руна сработает неправильно или не сработает вовсе. А в бою против Куроиги это означало смерть.

Среди этого организованного, но напряжённого строя стоял Ицуки. Ему было семнадцать лет. Всего семнадцать. Ещё год назад он даже не думал, что окажется здесь, на поле боя, с оружием в руках, среди людей, которые старше его, опытнее, сильнее. Но шла война, и империи нужны были солдаты. Его отправили сюда не потому, что он был готов, а потому, что рук не хватало. Обычная история военного времени.

Ицуки смотрел на приближающуюся линию обороны Тенебры, на мелькающие среди пыли фигуры оборотней, и внутри у него всё сжималось. Не от страха — хотя страх, конечно, был, — а от какого-то глубокого, тошнотворного чувства пустоты. Он стоял здесь, на краю собственной смерти, и не понимал зачем. За что он должен умирать? За империю? За клан? За божество, которое он никогда не видел?

«Меня зовут Ицуки, — подумал он, и мысли его текли медленно, тяжело, как вода сквозь песок. — Мне семнадцать лет. Меня отправили на битву против оборотней. Зачем? Почему я здесь? Я не хочу этой войны. Я не хочу никого убивать. Это всё бессмысленно. Империи дерутся, кланы режут друг друга, а я должен умирать. За что?»

Он не произнёс этого вслух. Да и кому здесь было это говорить? Кто бы его услышал? Генералы отдали бы приказ, командиры накричали бы за пораженческие настроения. А солдаты? Солдаты, может, думали о том же самом, но тоже молчали. Каждый держал свои мысли при себе.

Ицуки сжал рукоять своего оружия — обычного меча, усиленного базовыми рунами, — и сделал шаг вперёд. Ещё шаг. Ещё. Он двигался как все, потому что не двигаться было нельзя.

А потом в него прилетели стрелы.

Он даже не понял, откуда они взялись. Может, лучники Тенебры — у них были свои стрелки, бившие издалека. Может, кто-то из своих промахнулся — на войне такое случалось. Но факт оставался фактом: две стрелы вонзились ему в левое плечо, а третья — чуть выше бедра, пробив кожаный доспех и войдя глубоко в плоть. Боль была резкой, мгновенной, как удар молнии. Ицуки дёрнулся, сделал ещё полшага по инерции, а потом ноги подкосились, и он рухнул на землю — лицом вниз, в грязь, смешанную с чужой и своей кровью.

Он лежал, хватая ртом воздух, и мир вокруг него начал сужаться, темнеть по краям. Боль пульсировала в плече и бедре, горячая, живая, и Ицуки вдруг с ужасающей ясностью понял, что может умереть прямо здесь. Вот так. Глупо, бессмысленно, даже не успев никого ударить.

— Эй! — раздался крик где-то рядом, сквозь гул битвы. — Где целитель? Нужен целитель, срочно! Тут человек умирает!

Это кричал Гиндзи. Ицуки не знал его лично — просто видел в строю, — но голос звучал требовательно, отчаянно, с такой силой, какая бывает только у тех, кто действительно не хочет, чтобы кто-то умер у них на глазах.

Ицуки услышал этот крик, и что-то внутри него дрогнуло. Не гордость, не героизм, а скорее какое-то упрямство. Он не хотел быть тем, из-за кого кричат «целителя». Он не хотел быть обузой. Он не хотел, чтобы кто-то тратил на него силы и время. Он вообще не хотел здесь быть, но раз уж он здесь, то умирать, как беспомощный ребёнок, он не собирался.

С трудом, превозмогая боль, Ицуки упёрся руками в землю и начал подниматься. Мышцы дрожали, стрелы в теле смещались, причиняя дополнительную боль, но он стиснул зубы и встал. Покачнулся. Выпрямился.

— Не надо, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — Со мной всё хорошо. Я сам всё сделаю.

Гиндзи, который уже подбежал и собирался тащить его в укрытие, замер на месте.

— Ты в своём уме? — спросил он, глядя на Ицуки широко раскрытыми глазами. — В тебе три стрелы! Ты кровью истекаешь!

— Я сам, — повторил Ицуки, и на этот раз в его голосе не было ни страха, ни сомнения. Просто констатация факта.

Он схватился за первую стрелу — ту, что сидела в плече, — и рывком выдернул её. Боль была адская, но он сдержал крик, позволив себе только короткий выдох сквозь зубы. Вторая стрела. Третья. Каждая выходила с влажным, чавкающим звуком, и кровь тут же начинала течь сильнее.

Ицуки положил ладонь на рану в плече и попытался исцелить себя. Его регенерация всегда была слабой — он не был сильным магом, не был чистокровным, не обладал выдающимся даром. Его хикари была обычной, заурядной, и рана затягивалась медленно, неохотно, словно нехотя. Кровотечение он остановил, но не до конца: кровь продолжала сочиться, просто теперь не так обильно. Рана закрылась частично, оставшись розовым, болезненным рубцом, который при любом резком движении мог снова разойтись.

— Ты идиот, — сказал Гиндзи, но в его голосе не было злости. Скорее тревога, смешанная с уважением. — Тебе надо к целителям.

— Некогда, — ответил Ицуки. — Они наступают.

И он побежал.

Это было необдуманно, глупо, самоубийственно. Но он побежал. Через поле, через крики, через тела павших. Он бежал прямо на генерала Зака. Тот возвышался над остальными оборотнями, как башня, и красные глаза его вспыхнули, когда он заметил бегущего к нему человека.

— Смелый щенок, — прорычал Зак, и на его звериной морде появилось нечто вроде ухмылки. — И глупый.

Ицуки бросился на генерала. Может быть, он надеялся нанести хоть какой-то удар. Может быть, просто действовал на отчаянии. А может быть, ему уже было всё равно.

Зак не стал уклоняться. Он просто поднял свою огромную лапу с длинными, изогнутыми когтями, и когда Ицуки приблизился, нанёс один — всего один — удар. Но этого хватило. Когти вспороли доспех Ицуки, разрезали кожу, мышцы, и кровь хлынула ручьём из множественных ран на груди и плечах.

Ицуки закричал — на этот раз не сдержавшись, — и в следующее мгновение генерал Зак с небрежной силой отшвырнул его прочь.

Ицуки пролетел несколько десятков метров. Его тело ударилось о землю, подпрыгнуло, покатилось, оставляя за собой кровавый след, и остановилось только тогда, когда накатилось на край чего-то странного. Какого-то чёрного, спекшегося грунта, который резко отличался от обычной земли поля боя.

Это было место, где находился Колодец. Не тот Колодец — не Колодец Дьявола, — а другое место, изуродованное войной и магией, где за долгие годы скопилась злая сила и пепел душ, потерянных при перерождении. Земля здесь была пропитана негативной хикари, остаточной Кецуки, пылью от павших воинов, и само пространство над этим местом дрожало, как воздух над жарким костром. А в центре этой проплешины чернел провал — тот самый колодец, заполненный туманом, клубящимся и живым.

Целитель — один из тех, кого успел позвать Гиндзи, — подбежал к Ицуки и склонился над ним. В его руках уже светилась зелёная хикари, он готовился наложить руну исцеления, но едва его энергия коснулась тела Ицуки, как что-то пошло не так.

С Ицуки начало происходить нечто странное. Нечто жуткое.

Сначала изменился цвет его кожи. Она стала серой, потом потемнела ещё больше, приобретая оттенок влажного пепла. Мышцы под этой кожей начали вздуваться, перекатываться, перестраиваться — не так, как у оборотней при трансформации, а иначе, совершенно иначе. Его тело менялось не в зверя, а во что-то другое, невиданное и непонятное. Лицо Ицуки стало более резким, черты заострились, и он вдруг начал выглядеть старше — не на годы, а как-то фундаментально, словно перешёл в другую возрастную категорию за секунды. Он стал крупнее, накачаннее, и от него повеяло чем-то, чего целитель не мог опознать.

Целитель отдёрнул руки и отшатнулся.

— Что... что происходит? — прошептал он, и в его голосе был страх.

Впервые на поле боя этого мира, среди людей, воюющих хикари и рунами, родилась новая раса. Случайно. Никто не планировал этого, никто не проводил ритуалов, никто не испил крови из Колодца. Просто скопление злой силы, пепел душ и умирающее тело юноши, в котором ещё теплилась жизнь и хикари, слились воедино и создали нечто, чего раньше не существовало.

Раса Падших. И Ицуки был первым из них.

Но его трансформация ещё не завершилась. Тело, которое менялось на глазах, вдруг расслабилось, и Ицуки, всё ещё пребывая в полубессознательном состоянии, скатился в провал колодца. Он упал вниз, в туман, который скрыл его полностью, и на несколько мгновений наступила тишина.

Внутри колодца было холодно и влажно. Туман обволакивал тело Ицуки, проникал в его раны, в его лёгкие, в его кровь. И там, в глубине, среди клубящейся тьмы, среди скопившейся за долгие годы злой энергии и пепла, его трансформация завершилась окончательно.

Когда он открыл глаза, он был уже не человеком.

Анатомия его тела изменилась полностью. Внешне он всё ещё походил на человека — две руки, две ноги, лицо, — но внутри всё было другим. Органы сместились. Кости стали плотнее. Кровь изменила свой состав. Его тело теперь функционировало по иным законам, которые не были известны ни одной империи, ни одному клану, ни одному мудрецу. Он был человеком только с виду.

Ицуки выбрался из колодца. Он цеплялся за края провала руками, на которых ещё не до конца зажили раны, и медленно, тяжело подтянул себя наверх. Когда он встал на ноги и выпрямился во весь рост — а рост его теперь был больше, чем прежде, — он оглядел поле боя.

Он увидел оборотней. Увидел их красные глаза, их оскаленные пасти, их фигуры, залитые кровью. Увидел людей, которые в ужасе пятились, не понимая, что за существо поднялось из колодца. Увидел генерала Зака, который стоял в отдалении и смотрел на него с чем-то новым в своём взгляде. Не с яростью. Не с презрением. С осторожностью.

Ицуки захотел что-то сказать. Что угодно. Может быть, крикнуть от боли, которая всё ещё пульсировала где-то глубоко внутри. Может быть, позвать на помощь. Может быть, просто выплеснуть наружу весь ужас и растерянность, которые переполняли его изменившееся тело.

Но вместо слов из его горла вырвался рёв.

Это не был человеческий крик. Это не был звериный вой. Это был звук, которого этот мир ещё не слышал. Низкий, глубокий, вибрирующий, пронизывающий до костей. Рёв, который, казалось, шёл не из лёгких, а из самой сути его нового существа, из самой сердцевины его трансформированного тела, из самой Падшей природы, которая только что родилась в этом мире.

Рёв прокатился по полю битвы, заглушая все остальные звуки — крики, звон оружия, стоны раненых. И когда он достиг ушей оборотней, произошло нечто невероятное.

Они побежали.

Все до единого. Оборотни Тенебры, чья сила была в ярости, чья гордость была в бесстрашии, чья культура была построена на том, что они — сильнейшие, дрогнули и побежали. Они почувствовали страх — не рациональный, не тактический, а глубинный, первобытный, животный страх, который шёл откуда-то из их собственной звериной природы. Так мелкий хищник боится крупного. Так добыча боится хищника. Этот рёв вошёл в них, пронзил их, и они подчинились ему без единого слова возражения.

Генерал Зак, который только что разрезал Ицуки, как тряпку, и отшвырнул его прочь, теперь стоял и смотрел, как его воины бегут. Его красные глаза сузились, и он, пожалуй, единственный, кто не побежал сразу, задержался на несколько мгновений. Но и он отступил. Медленно, неохотно, но отступил.

В этой битве победили люди. Но победа эта была странной, неполной и какой-то пугающей. Потому что она была одержана не силой оружия, не тактикой, не магией. Она была одержана рёвом существа, которое ещё несколько минут назад было семнадцатилетним мальчишкой, не хотевшим воевать.

Война закончена? Или она будет продолжена? Никто не знал ответа на этот вопрос.

---

Прошло несколько дней.

Город Дина. Один из городов империи Амброзиум, расположенный вдали от линии фронта, куда свозили раненых на лечение и отдых. Город был старым, с каменными домами, узкими улочками и обязательным для любого крупного поселения Амброзиума Храмом Времени. Именно здесь, в одной из комнат храма, и находился сейчас Ицуки.

Он сидел на кровати и смотрел в стену. Его тело больше не болело — оно зажило полностью, но это заживление было странным. Шрамы остались, но они были не такими, как обычные шрамы. Кожа на месте ран стала чуть темнее, чуть грубее, и на ощупь напоминала не то камень, не то пепел. Сам он чувствовал себя иначе. Сильнее. Быстрее. Но и чужим самому себе.

Рядом с ним стоял Гиндзи. Он почти не отходил от Ицуки, отчасти по приказу, отчасти по собственной воле. Гиндзи чувствовал ответственность. Он был тем, кто кричал «целителя». Он был тем, кто видел, как Ицуки менялся.

В комнату вошёл великий мудрец Рю. Он был старым — очень старым, — но держался прямо, и глаза его, выцветшие от возраста, смотрели остро, цепко, проницательно. Рю был человеком-легендой. Говорили, что однажды он убил дракона, не использовав при этом ни капли хикари — только свой разум, свою волю и своё понимание мира. Говорили, что он знает то, чего не знает никто. Говорили, что он видел рождение империй.

Рю подошёл к Ицуки и долго смотрел на него. Молча. Внимательно.

— А он очень интересный человек, — произнёс наконец Рю, и голос его был спокойным, глубоким, как старая вода в колодце. — Странно, почему он так сильно изменился.

В его словах не было страха. Не было отвращения. Только интерес. Интерес учёного, который увидел нечто новое, нечто, чего ещё не было ни в одной книге, ни в одном свитке, ни в одном пророчестве.

— С ним можно что-нибудь сделать? — спросил Гиндзи. Он старался говорить спокойно, но в голосе всё равно прорывалась тревога. Гиндзи не был магом, не был мудрецом, но он видел достаточно, чтобы понимать: с Ицуки случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Он жив, — ответил Рю, не отрывая взгляда от Ицуки. — И он здоров. Более чем здоров. Он очень сильный. Когда я проверял его недавно, в первый раз, он был слабее. Гораздо слабее. А теперь... — Рю сделал паузу, подбирая слова. — Теперь его сила возросла многократно. И это не сила хикари. И не сила Кецуки. Это что-то другое. Что-то новое.

Ицуки медленно поднял голову и посмотрел на Рю. В его глазах не было ни гнева, ни гордости, ни радости. Только глубокая, всепоглощающая растерянность.

— Да что же со мной стало? — сказал он тихо, и голос его прозвучал почти по-прежнему, почти как у семнадцатилетнего парня, которым он был ещё несколько дней назад. Но в этом голосе теперь слышалось что-то ещё. Какая-то глубина. Какая-то тень.

Рю не ответил сразу. Он продолжал смотреть на Ицуки, и взгляд его был полон мыслей, которых он не спешил озвучивать. Наконец он повернулся к Гиндзи.

— Эй, Гиндзи, — сказал он. — Смотри за Ицуки, чтобы он ничего не сделал. Хорошо?

Это было сказано не грубо. Не как приказ надзирателю. Скорее как просьба старого человека, который понимает, что ситуация выходит за рамки привычного, и хочет, чтобы кто-то просто был рядом.

— Понял, — ответил Гиндзи.

Ицуки встал с кровати. Движения его были плавными, но в них чувствовалась какая-то новая мощь, словно каждое движение могло стать последним — и для него, и для того, кто окажется рядом. Он направился к выходу.

Гиндзи последовал за ним.

Они вышли из комнаты в коридор Храма Времени. Шаги их звучали глухо на каменном полу. За окнами сгущались сумерки, и город Дина затихал, готовясь ко сну. Но ни Ицуки, ни Гиндзи не думали о сне. Каждый думал о своём.

Ицуки думал о том, что он больше не знает, кто он такой. Он помнил всё: своё имя, свой возраст, свой страх перед битвой, свои мысли о бессмысленности войны. Но всё это теперь принадлежало какому-то другому человеку. Тому, кем он был до того, как в него попали стрелы. До того, как генерал Зак разрезал его когтями. До того, как он упал в колодец.

А Гиндзи думал о том, что мир, кажется, стал ещё сложнее, чем был вчера. И это было нехорошее чувство.

Продолжение следует.