Желание жить

Километры пути вымотали Эйдена до предела. Руки уже почти не слушались, глаза жгло, но он не позволял себе закрыть их даже на секунду. За рулём сидел незнакомый человек. Спать было нельзя.

Машина мягко покачивалась на разбитой дороге. Лина спала у него на груди — крепко, доверчиво, словно ничего страшного вокруг не происходило.

Водитель, не отрывая глаз от дороги, вдруг спросил:

— Ты слышал, что Перворождённый вернулся?

Эйден ответил не сразу. Голос вышел глухим, усталым:

— Ага.

— Интересно, а как он вообще вернулся таким способом? — продолжал мужчина. — Говорят, «Дети Перворождённого» на это повлияли.

Эйден молчал. Он только смотрел на Лину. Её дыхание было ровным, спокойным. Это было единственное, что сейчас имело значение.

Водитель, видимо, решил, что молчание — это приглашение продолжать, и заговорил снова:

— В итоге наше общество теперь поделено. Одни утверждают, что некий Фаррел был прав, другие — что он всё испортил. А ты как думаешь?

Эйден повернул голову к водителю. Глаза были тяжёлыми, почти без выражения.

— Мне пофиг, — коротко бросил он.

— О, а я так и знал! — водитель даже чуть улыбнулся, будто нашёл подтверждение своим мыслям. — У тебя на лице написано, что эти дела тебя не касаются. Вот представь: древнее, почти забытое существо возвращается на землю, чтобы вершить правосудие. Звучит как концепция для какой-то книги, правда?

Эйден не ответил на улыбку. Он просто смотрел вперёд, на тёмную ленту дороги.

— Круто, — тихо сказал он наконец. — Но послушайте… нам нужно безопасное место. Чтобы я мог позаботиться о своей сестре.

Водитель кивнул, уже без улыбки. Сигарета в его зубах едва тлела.

— Понял. Постараюсь довезти вас как можно дальше.

Машина продолжала ехать. За окном медленно проплывал лес — тёмный, равнодушный, бесконечный.

Эйден снова опустил взгляд на Лину. Она спала крепко, ничего не подозревая. Он осторожно поправил куртку на её плечах и закрыл глаза всего на пару секунд — только чтобы дать им отдохнуть.

И всё-таки уснул.

Прошло несколько часов. Машина мягко остановилась. Водитель заглушил двигатель и тихо сказал:

— Всё, приехали.

Эйден вздрогнул и проснулся. Первым делом посмотрел на Лину — она всё ещё спала, прижавшись к нему. Только после этого он поднял глаза.

Водитель повернулся к ним:

— Добро пожаловать. Это мой дом. Чувствуйте себя как дома.

Эйден протёр глаза, пытаясь собраться с мыслями.

— Ты отвёз нас к себе?

— Ну ты же сам сказал — довези до безопасного места. Ребят, я вижу, что вам плохо. Поспи, полежи, отдохни. Здесь можно.

Эйден долго смотрел на мужчину. Голос вышел хриплым, но твёрдым:

— Прости, но я не могу тебе доверять. Вдруг ты что-то сделаешь с ней… Я этого допустить не могу.

Водитель не отвёл взгляд. В его глазах не было ни злости, ни обиды — только усталое понимание.

— Я понимаю тебя, — тихо ответил он. — Но уверяю: я не из тех, кто пытается втереться в доверие. Просто… вам нужно отдохнуть. А мне — не смотреть, как парень с девочкой на руках падает посреди дороги.

Эйден молчал ещё несколько секунд, потом медленно кивнул.

— Только одну ночь, — повторил он тихо, но твёрдо. — И я буду рядом с ней. Всё время.

Водитель не стал спорить. Просто открыл дверь дома и отступил в сторону, пропуская их первым.

Внутри пахло старым деревом, чуть дымом от печки и чем-то тёплым — кажется, супом или чаем. Свет был приглушённым, жёлтым. На столе стояла керосиновая лампа. Половицы тихо скрипнули под ногами Эйдена.

— Вон та комната, — кивнул мужчина в сторону небольшой двери. — Там кровать. Чистая. Я пока поставлю чайник.

Эйден прошёл в указанную комнату, не выпуская Лину из рук. Комната была маленькой: узкая кровать у стены, старый стул, окно, занавешенное плотной тканью. Он осторожно опустил Лину на постель и сразу сел рядом, прислонившись спиной к стене. Руки дрожали от усталости. Грудь болела так, будто внутри всё ещё кто-то медленно сжимал рёбра.

Лина шевельнулась, но не проснулась. Её лицо оставалось спокойным. Эйден долго смотрел на неё, потом протянул руку и поправил прядь волос, упавшую ей на лоб.

— Я здесь, — прошептал он почти беззвучно. — Я никуда не уйду.

Из кухни донёсся тихий стук посуды. Водитель не подходил близко — будто понимал, что любое лишнее движение может всё испортить.

Эйден закрыл глаза всего на миг. Сон навалился тяжёлой волной, но он тут же встряхнулся. Нельзя. Не с незнакомцем в доме. Не когда Лина так близко.

Он услышал, как мужчина поставил кружки на стол и тихо сказал из-за двери:

— Чай готов. Если хочешь — выходи. Я не буду заходить.

Эйден не ответил. Он просто сидел, держа Лину за руку, и слушал, как тикают старые часы где-то в глубине дома.

За окном уже совсем стемнело. Лес стоял чёрной стеной. Где-то далеко, очень далеко, снова ухнула сова.

Эйден осторожно отпустил Лину, уложив её на кровать. Он не хотел пить чай. Не хотел сидеть за столом с чужим человеком. Не хотел притворяться, что всё в порядке.

Он молча прошёл мимо водителя и вышел на улицу. Ночной воздух был холодным и влажным. Эйден присел на старое крыльцо, обхватил голову руками и просто смотрел в темноту. Он не понимал, что вообще делает. С одной стороны — Лина, которую нужно донести. С другой — его собственная жизнь, которая медленно вытекала из него с каждым вдохом.

Он хотел помочь и себе, и ей. Но как?

В голове вдруг всплыли родители. Тихо, без предупреждения.

Эйден опустил лицо в ладони и начал говорить — едва слышно, самому себе:

— Родители… здравствуйте. Как видите, я жив… — голос дрогнул, и по щекам медленно покатились слёзы. — Вот… я решил сохранить наш род, как ты и просил, папа. Извини… правда извини, что я тебя не слушал. Я думал, что это мне будет неинтересно…

Слёзы текли всё сильнее. Он уже не пытался их сдерживать.

— Но сколько я себя ни винил… вы не вернётесь. Простите, что я не смог защитить вас тогда. Я даже сейчас защитить не могу. Какой из меня вообще сын и брат? Я просто… ходячий труп.

Эйден начал плакать уже в голос — тихо, надрывно, с хриплыми всхлипами. Слёзы падали на деревянное крыльцо и мгновенно впитывались в старые доски.

— Боже… я хочу снова вас увидеть. Хоть на день. Хоть на два. Хоть на три… без разницы. Родители, дайте совет… как мне дальше двигаться…

В ответ — только уханье совы где-то в лесу и тяжёлая, безмолвная тишина.

Эйден встал. Ноги дрожали. Он сделал несколько шагов в темноту, остановился, набрал полный грудью воздух и громко, отчаянно заорал.

Крик разорвал ночной лес. Он орал так, будто хотел вытолкнуть из себя всю боль, всю вину, всё бессилие. Электрические разряды белыми искрами пробежали по его рукам и плечам, освещая темноту короткими вспышками.

Водитель внутри дома подскочил и бросился на улицу.

Он увидел Эйдена — стоящего посреди двора, с дрожащими руками и мокрым от слёз лицом. Разряды всё ещё бегали по коже, но уже слабее.

— Эй, парень… — тихо позвал водитель.

Эйден не реагировал. Он продолжал кричать, пока голос не сорвался. Когда крик наконец стих, ноги подкосились. Эйден тяжело упал на колени, а потом и вовсе повалился на бок, тяжело дыша.

Водитель подошёл ближе, но не стал трогать. Просто присел рядом на корточки.

— Ну и ну… — тихо сказал он. — Пойдём домой, парень. Ты мне всё расскажешь, что с тобой произошло. Не бойся. Я не сделаю ничего плохого. Обещаю.

Эйден лежал на холодной земле и молчал. Слёзы всё ещё текли по щекам, но уже беззвучно.

Где-то в доме тихо спала Лина.

А он остался снаружи — маленький, сломанный, с пустотой внутри, которая становилась всё больше.

На кухне было тепло и тихо. Водитель молча поставил перед Эйденом кружку с чаем, но тот даже не прикоснулся к ней. Он просто сидел, глядя в одну точку, и наконец начал говорить — медленно, с трудом, будто каждое слово приходилось вытаскивать из самой глубины.

— Несколько дней назад люди Фаррела уничтожили мою деревню… — голос Эйдена был хриплым и тихим. — Я остался жив только благодаря искусственному адремону.

Он поднял руку. По пальцам пробежали слабые белые искры и тут же погасли. Эйден опустил ладонь.

— Я остался, чтобы защитить хоть что-то… И тогда я встретил парня с девушкой. Они не были похожи на людей Фаррела. Просто обычные бродяги. И знаешь, что я понял?

Водитель медленно отпил чай и кивнул:

— Рассказывай.

Эйден смотрел на свои дрожащие пальцы.

— Я потихоньку становлюсь как он… как этот парень. У него внутри всё было сломано. За его хладнокровием и видом, будто ему на всё плевать, стоял человек, который отчаянно хотел, чтобы кто-то заглянул в его душу. Искренне.

Он замолчал на несколько секунд, собираясь с силами.

— Его звали Сэм. Он адремонщик. Мало рассказывал о себе, но искал родного человека. Он пустой и сломанный… как старый механизм, которому говорят, что он должен работать, и его чинят, чинят, чинят… в надежде, что однажды он снова заработает.

Водитель поставил кружку на стол. В его глазах не было удивления — только тихая, тяжёлая усталость.

— Неплохое сравнение. Я понимаю тебя. Я тоже потерял близкого человека. Слушал твой монолог и думал… в своей жизни я столько косяков натворил, что до сих пор раскаиваюсь.

Эйден поднял взгляд. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — будто он не ожидал, что незнакомый человек ответит ему не советом, а просто своей болью.

На кухне снова стало тихо. Только старые часы где-то в углу мерно тикали.

Эйден опустил голову и тихо, почти беззвучно добавил:

— Я просто… не хочу, чтобы Лина осталась одна. Как я когда-то.

Водитель ничего не ответил. Он лишь медленно кивнул и налил себе ещё чаю. Горячая струя тихо зашипела в кружке. Тишина между ними была тяжёлой, густой, но не враждебной — только два человека, каждый из которых давно привык носить свою боль молча.

Эйден сглотнул. Он уже пожалел, что спросил. Хотел сказать «не надо», но слова уже сорвались с губ:

— Расскажи… кого ты потерял? Почему раскаиваешься до сих пор?

Водитель замер с кружкой у губ. Несколько долгих секунд он молчал, глядя в чёрное окно, за которым стеной стоял ночной лес. Эйден уже открыл рот, чтобы остановить его, но мужчина вдруг тихо, почти устало выдохнул.

— Это было четыре года назад… — начал он низким, чуть хриплым голосом. — Я тогда был молодым, горячим. Думал, что мир крутится вокруг меня и моих желаний. Не особо разбирался, что к чему. А она… её звали Шерон.

Он поставил кружку на стол и провёл ладонью по небритой щеке, словно стирая невидимую пыль воспоминаний.

— Она была той, кто впервые за много лет увидел во мне человека, а не просто очередного бродягу с тёмным прошлым. Раскопала меня, как старую монету в грязи. Мне она нравилась. Чёрт, да она мне очень нравилась. И я ей тоже. Мы… сблизились. Слишком быстро, слишком сильно.

Водитель замолчал. В тишине стало слышно, как потрескивают угли в печи где-то дальше по коридору.

— В итоге… — он горько усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья, только старая, въевшаяся боль, — ох, зря я, конечно, согласился. Она хотела уйти из той жизни. Хотела начать всё заново, где-нибудь подальше от всего этого дерьма. А я… я подумал, что смогу её защитить. Что моя сила, мои связи, моя «крутость» помогут нам вырваться. Согласился помочь ей с одним делом. Одним, как я тогда думал, последним.

Он поднял глаза на Эйдена. В его взгляде не было слёз — только усталое, тяжёлое понимание.

— Это было глупо. И опасно. Я недооценил тех, от кого она бежала. В итоге… Шерон заплатила за мою самоуверенность. Я видел, как она… — голос дрогнул, и он на секунду отвёл взгляд. — Я не успел. Не смог вытащить её. А когда всё кончилось, от неё почти ничего не осталось. Только кровь на моих руках и это проклятое чувство, что я сам её туда завёл.

Он замолчал надолго. Кружка в его руке едва заметно дрожала.

— С тех пор я и вожусь по этим лесным дорогам. Один. Без семьи, без цели. Потому что каждый раз, когда пытаюсь кого-то спасти… вспоминаю её лицо. И думаю: а вдруг я снова сделаю хуже? Вдруг я снова окажусь тем, кто всё испортит?

Водитель посмотрел на Эйдена прямо, без жалости, но с тихим, тяжёлым сочувствием.

Водитель посмотрел на Эйдена прямо, без жалости, но с тихим, тяжёлым сочувствием.

— Вот поэтому я и остановился сегодня. Увидел тебя с девочкой на руках… и понял, что не могу просто проехать мимо. Не сегодня.

Он помолчал, глядя в свою кружку, потом поднял глаза и добавил уже тише, почти отечески:

— Послушай, парень… ты обязан помочь своей сестре. У тебя ограниченный таймер по здоровью, а она — та, кто для тебя важна. Я своё время просрал. Давно и безвозвратно. А ты ещё молодой. У тебя вся жизнь впереди… или то, что от неё осталось. Не трать её на то же, на что потратил я.

Слова повисли в тёплом воздухе кухни. Эйден почувствовал, как внутри что-то сжалось — не от боли в груди, а от чего-то гораздо глубже. Этот незнакомый человек только что сказал вслух то, что он сам боялся даже подумать.

Эйден опустил голову. Пальцы крепче сжали край стола.

— А если я не донесу? — голос вышел хриплым, почти безжизненным. — Если меня не хватит? Если я… просто растворюсь по дороге, а она проснётся одна?

Водитель долго молчал. Потом медленно откинулся на спинку стула, скрипнувшего под его весом.

— Тогда она хотя бы будет знать, что кто-то нёс её до последнего вздоха. Это больше, чем многие получают в этой жизни. И меньше, чем ты сам себе никогда не простишь.

Эйден не ответил. Он просто сидел, глядя в одну точку. Внутри всё кипело и одновременно леденело.

Таймер. Ограниченный таймер.

Эти слова теперь звучали в голове, как тиканье тех самых старых часов где-то в глубине дома — неумолимо, тихо, неотвратимо.

Он медленно поднялся из-за стола. Ноги слушались с трудом.

— Я… пойду к себе, — глухо сказал он водителю, не глядя на него. — Спасибо за чай.

Не дожидаясь ответа, Эйден повернулся и вышел из кухни. Половицы предательски скрипнули под его весом. Он прошёл по тёмному коридору и осторожно открыл дверь в маленькую комнату.

Лина всё так же спокойно спала на узкой кровати, свернувшись калачиком под его курткой. Эйден постоял несколько секунд в дверях, глядя на неё. Потом, не раздеваясь, тяжело опустился на край постели и лёг рядом, не выпуская сестру из поля зрения.

Сон не шёл.

Эйден лежал с открытыми глазами, уставившись в низкий потолок, где едва заметно колыхалась тень от керосиновой лампы. Мысли ютились в голове, как испуганные мыши.

Сколько я ещё смогу протянуть?

День? Два? Неделю?

Когда меня не станет… кто останется с ней?

Он осторожно повернул голову и посмотрел на спящую Лину. Её дыхание было ровным и тихим. Маленькая ладошка лежала на его груди — прямо над тем местом, где боль уже стала постоянной, привычной, почти родной.

Суррогат внутри него не спрашивал разрешения. Он просто брал. Давал силу, когда она была нужна, а взамен забирал его самого — кусок за куском. Кожу, волосы, дыхание, годы жизни. Он не торговался. Он просто брал ровно столько, сколько ему требовалось.

«Мдааа… ну его нафиг, — горько подумалось Эйдену. — И в какую же я фигню влез…»

Он закрыл глаза, но темнота под веками не принесла покоя. Только ярче вспыхнули воспоминания: мамины руки, заплетающие Лине косички, отцовский голос, говоривший «держитесь друг за друга», смех сестры над словарём, когда они учили «Obicham te».

А теперь — только свист в груди при каждом вдохе и ощущение, что тело медленно, но верно превращается в чужую, изношенную оболочку.

Эйден осторожно накрыл ладонью маленькую руку Лины. Пальцы были тёплыми. Живыми.

— Я донесу тебя… — беззвучно шевельнулись его губы. — Даже если от меня ничего не останется. Даже если придётся ползти. Обещаю.

Он лежал так долго, слушая её ровное дыхание и чувствуя, как внутри медленно, но верно тикает тот самый таймер.

Утром Эйден проснулся от яркого солнечного света, заливавшего комнату. Лучи били прямо в лицо — слишком резко, слишком беспощадно после долгой, тяжёлой ночи. Он рефлекторно прикрыл глаза предплечьем и медленно сел на кровати.

Боль… утихла.

Не исчезла совсем, но стала приглушённой, почти терпимой. Тело казалось странно лёгким, будто кто-то на время снял с него невидимый груз. Эйден осторожно вдохнул — свист в груди почти пропал. Он повернул голову.

Лина всё ещё спала, свернувшись калачиком под его курткой. Лицо у неё было спокойным, безмятежным, как у ребёнка, который наконец-то поверил, что кошмары закончились.

Эйден долго смотрел на неё. Потом тихо, почти в пустоту, произнёс:

— Пора в путь?

Ответа не было. Только ровное дыхание сестры.

Он встал, стараясь не шуметь, и начал потихоньку собирать вещи. Куртку, которую ночью накидывал на Лину, небольшой узелок с остатками еды, флягу. Каждое движение давалось легко — слишком легко для того, кто ещё вчера едва переставлял ноги. Это пугало.

Спустившись вниз, Эйден увидел водителя на кухне. Тот уже собирал для них сумку: укладывал хлеб, сушёное мясо, пару бутылок с водой и небольшой свёрток с травами.

— О, а я думал, ты вообще не проснулся! — водитель криво усмехнулся, пытаясь пошутить.

Эйден остановился в дверях.

— Ты вообще о чём?

— Просто тупая шутка, — водитель махнул рукой, уже без улыбки. — Ладно, Эйден… послушай. Пообещай себе в первую очередь, что ты спасёшь её. Чтобы она потом, когда вырастет, могла сказать тебе спасибо. За то, что ты нёс её, когда уже сам едва стоял. Спасибо и тебе… за то, что позволил мне излить душу. Мне стало намного легче. Я постараюсь переосмыслить себя. И тебе советую. Говорят, помогает понять свои ошибки и не повторять их.

Он протянул Эйдену тяжёлую холщовую сумку.

— Вот. Здесь всё необходимое. Когда выдвигаетесь?

Эйден принял сумку. Ткань была грубой, но крепкой.

— Думаю, через час, — тихо ответил он. — Пока Лина ещё спит… хочу, чтобы она проснулась уже в дороге. Чтобы думала, что мы просто… едем домой.

Водитель кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание и грусть одновременно.

— Тогда я вас провожу до основной дороги. Дальше… дальше уже сами. И помни, парень: иногда самое важное — не сколько тебе осталось, а что ты успеешь сделать за это время.

Эйден молча смотрел на него. Потом едва заметно кивнул.

— Спасибо… за всё.

Он повернулся и пошёл обратно в комнату. За спиной тихо скрипнула половица. Водитель остался на кухне, глядя ему вслед.

Эйден вошёл в комнату и осторожно присел на край кровати. Лина всё ещё спала. Солнечный луч теперь падал на её волосы, делая их почти золотыми.

Он протянул руку и очень бережно поправил прядь, упавшую ей на лоб.

— Пора, сестрёнка, — прошептал он так тихо, что едва сам услышал. — Мы идём дальше.