Лэйн

Дарвин вошёл первым. Высокий мужчина с седыми волосами, В безупречном костюме. За ним две служанки.

Они поклонились одновременно. Не подняли глаз.

— Доброе утро, господин Лэйн, — сказала Элла.

— Доброе утро.

Дарвин помогал ему одеваться. Медленно, без спешки. Пуговицы застёгивались одна за другой, воротник выравнивался миллиметр к миллиметру, тяжелый жилет ложился на плечи идеально.

— Сегодня у вас встреча с отцом, — негромко произнес Дарвин, поправляя воротник.

— Советник просил вас не опаздывать к завтраку.

«Опять...»

Лэйн подошел к высокому зеркалу в тяжелой раме. Отражение было безупречным. Худое, аристократичное лицо, острые скулы, правильные, спокойные черты. Идеальный сын в идеальном мире.

«Кто это?» — подумал Лэйн, скользя взглядом по собственному лицу.

— «Я смотрю на него каждое утро. Но каждый раз вижу другого человека».

Дарвин наблюдал за ним через зеркало. В уголках его глаз, как и всегда, пряталось нечто, пугающе похожее на жалость.

Запах лаванды в комнате стал невыносимо резким. Он забивал легкие, превращаясь в приторный аромат.

Одна из служанок, Элла, шагнула ближе, держа в руках таз с теплой водой и полотенце.

— Господин Кира… — она внезапно замялась, словно споткнувшись о собственное слово.

— Вы хорошо спали?

Вдох застрял в горле Лэйна ледяным комом.

Лэйн медленно, словно сквозь толщу воды, повернул голову к служанке. Кожа на его скулах натянулась, лицо превратилось в неподвижную гипсовую маску.

«Кира? Кто такой Кира? Почему это слово звучит так... правильно?»

Он перевел дикий взгляд на Дарвина, ожидая, что дворецкий сейчас же отчитает девчонку за дерзость. Но старик лишь спокойно поправлял складки на кровати. Для него всё было нормально.

— Да, — ответил он после паузы.

— Спасибо.

Она улыбнулась неловко, искренне.

— Это хорошо… Просто вы в последнее время выглядите уставшим. Если нужно что-то… я могу принести.

— Элла, — Дарвин повысил голос.

— Достаточно. Не утомляй господина пустой болтовней.

Девушка вздрогнула, побледнев. Судорожно поклонилась и поспешно выскользнула за дверь. Дарвин тяжело вздохнул, возвращая лицу профессиональную невозмутимость.

— Она новенькая. Две недели как пришла. Ещё не привыкла к тому, что вы предпочитаете тишину.

Лэйн опустил глаза на свои безупречные чистые руки.

«Я не предпочитаю тишину. Я просто не знаю, что вам сказать».

Внезапно из его носа сорвалась тяжелая, густая капля.

Она бесшумно разбилась о белоснежный накрахмаленный воротник, расплываясь уродливым багровым пятном. Затем еще одна. И еще.

Лэйн открыл рот, чтобы приказать Дарвину позвать врача, но слова застряли в горле.

В зеркале он увидел нечто абсолютно невозможное. Дарвин спокойно протянул руки в белых перчатках и поправил Лэйну воротник.

Его пальцы прошли прямо по свежей крови, не размазав её. Он её просто не видел.

Дарвин задержал руки на плечах юноши. Посмотрел внимательно. Слишком внимательно.

— Господин Лэйн... — дворецкий замялся.

— Если вам что-то нужно... если захотите поговорить... я всегда готов выслушать.

«О чем?»

Дарвин смотрел ему прямо в глаза, но не замечал крови, капающей на ковер. Он видел только своего идеального, сломанного господина.

Лэйн попытался поднять руку, чтобы коснуться собственного лица, вытереть эту липкую влагу, но пальцы отказывались подчиняться.

Он подошел к зеркалу вплотную. Ему хотелось сжать кулак и ударить по этому идеальному стеклу, разнести это фальшивое лицо вдребезги.

Разорвать эту удушающую лавандовую тишину. Но вместо этого его собственная рука, лишь аккуратно поправила серебряную запонку на манжете.

— Спасибо, Дарвин. Всё в порядке.

— Как скажете, господин.

Дворецкий бесшумно вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Лэйн остался один. Ему хотелось кричать.

Ему хотелось, чтобы этот давящий белый потолок рухнул и раздавил его, прекратив пытку идеальностью.

И вдруг реальность потекла.

На безупречном белом потолке с сухим треском разошлась огромная черная трещина. Тяжелое зеркало взорвалось брызгами раскаленного, грязного песка.

Каменные стены особняка мгновенно осыпались серой трухой.

Приторный запах лаванды выжгло резкой, тошнотворной вонью свежей крови, пота, нашатыря и мочи.

Мир вернулся рывком. Вместе с едкой вонью нашатыря и острой, пульсирующей болью в скуле.

Кира до боли сжал веки. Он мысленно умолял темноту не отпускать его, позволить ему просто сдохнуть.

«Какой смысл бороться?»

И честно говоря: никакого.

Сдаться было самым логичным, самым спокойным решением в его дерьмовой жизни.

Но боль выдрала его из спасительного небытия, заставив распахнуть глаза. Он рефлекторно попытался вскочить, но тело выдало лишь жалкий судорожный спазм.

Кира лежал не в золотой гробнице своего дома, а на жестких нарах. При попытке вдохнуть ребра отозвались скрежетом, будто что-то внутри сместилось.

«Я жив», — отметил он, без радости.

Его грудная клетка была туго перетянута жесткими бинтами, пропитанными какой-то вонючей мазью.

«Но зачем на меня перевели бинты?»

Кому в этой дыре пришло в голову тратить медикаменты на отработанный кусок мяса?

Память возвращалась неохотно. Арена. Рев толпы. Огромный кулак Халдена, летящий прямо в лицо, хруст собственного черепа… а дальше абсолютная, звенящая пустота. И странный голос в темноте. «Лэйн».

А затем… то, от чего под бинтами по спине скользнул ледяной пот.

Он с трудом поднял руку и коснулся повязки на челюсти. Пальцы мелко дрожали.

Но самый страшный вопрос сидел глубже. Страшнее арены и этой темной камеры.

«Кто такой этот Лэйн».

Снаружи, в коридоре, внезапно раздался истошный крик.

— НЕТ! ПРОШУ! ТОЛЬКО НЕ В ЧЕТВЕРТЫЙ СЕКТОР! МОЛЮ! — вопль сорвался на животный хрип.

Раздался влажный, глухой удар тяжелой дубинкой по лицу. Крик мгновенно захлебнулся, превратившись в жалкое, булькающее мычание.

— Пасть закрой, мясо, — прорычал грубый голос надзирателя.

Послышался лязг подкованных сапог и унизительный звук волочащегося тела.

Первобытный ужас в чужом голосе заставил Киру инстинктивно вжаться в нары.

Один из надзирателей на секунду остановился у решетки. В полумраке он посмотрел на Киру. Но в глазах громилы не было привычного садистского презрения — там был, липкий страх.

Охранник сплюнул, поспешно отвернулся и чуть ли не бегом зашагал прочь.

Кира судорожно выдохнул и обернулся. В углу сидел человек.

Он не входил. Кира не слышал лязга двери. Просто… уже был там. Несмотря на то, что Кира только что проснулся, он не мог вспомнить момента, когда его взгляд зацепился за эту фигуру в сером кафтане.

На его коленях лежала книга в тяжелом переплете.

Кира хотел что-то сказать, но имя «Лэйн» внезапно всплыло в голове, горло сжалось.

— Не пытайся говорить, — Он перевернул страницу.

— Твоя челюсть должна быть раздроблена. Левое плечо вывернуто из сустава, а от грудной клетки Халден не должен был оставить и следа.

Человек в сером захлопнул книгу. Он поднялся и подошел вплотную к нарам. Свет из коридора выхватил бледное, невыразительное лицо.

— И местный костоправ клянется, что именно в таком виде тебя приволокли с арены. Он наложил бинты на месиво. — Человек в сером наклонился ближе.

— Но я вижу, как ты дышишь. Ровно. Без хрипа пробитых легких.

Под бинтами Киры скользнул ледяной пот. Он попытался сделать вдох, ожидая адской боли от сломанных ребер.

Ее не было. Грудная клетка расширилась легко и свободно. Кости были целы.

— Кто ты такой? — ровно произнес человек.

— Ты помнишь, как встал на арене после удара, который убивает быка?

Кира попытался отрицательно мотнуть головой. Он хотел бы знать ответ, но помнил только пустоту.

Человек в сером неотрывно следил за его глазами, читая в них растерянность.

— Значит провал памяти. Ожидаемо. Тогда ответь на другой вопрос

«Ожидаемо?» Под бинтами пробежал неприятный холодок.

«О чем он вообще говорит?».

Пауза повисла в воздухе тяжелым камнем.

— Ты как-то связан с Векториатом?

Кира не сразу осознал слово. Секунда. Две.

Его охватил резкий озноб. Вопреки агонии в сломанных ребрах, мышцы спины начали натягиваться, заставляя его выпрямить осанку.

В груди стало тесно, сердце заколотилось в ломаном ритме.

Он попытался подавить эту дрожь, но плоть больше не слушалась. Из горла вырвался жалкий хрип.

Кира опустил глаза, пряча первобытную панику от того, что его собственный скелет предал его.

— Ясно, — человек в сером отступил на шаг.

Он отвернулся и направился к выходу. У самой решетки человек на секунду остановился, бросив на Киру короткий, пустой взгляд.

— Тело помнит то, чего не помнит голова, — сухо, без капли удивления произнес он.

Из полумрака коридора тут же вынырнул один из надзирателей — тот самый покрытый шрамами громила, который недавно забивал кричащего заключенного дубинкой.

Сейчас этот садист стоял, вытянувшись по струне и боясь поднять глаза на человека с книгой.

— Господин Аудитор, — надзиратель склонил голову, и в его грубом голосе отчетливо слышался страх.

— Прикажете перевести объект?

— Нет, — отрезал человек в сером, шагнув в коридор.

Тяжелая дверь с лязгом закрылась, отрезая камеру от внешнего мира. Шаги стихли.

А Кира еще несколько бесконечно долгих секунд не мог поднять глаз. Он сидел, уткнувшись взглядом в пол, парализованный тем, что пытался сжаться в комок, но его собственная спина отказывалась ему подчиняться.

Он судорожно заглотил воздух камеры, но в голове набатом продолжало стучать одно слово: Векториат

Перед глазами помимо воли вспыхнула картинка. Белое здание с высокими башнями. Тяжелые двери, покрытые сложными, непонятными печатями.

И человек в дорогом плаще… лицо размыто, но от него веяло таким ледяным спокойствием, что этот холод прошиб Киру даже сквозь воспоминание.

— Нет... — хрип вырвался из горла вместе с мучительным кашлем.

Кира зажмурился так сильно, что под веками поплыли багровые пятна.

Сколько он себя помнил, его миром была грязь. Рынок, воровство черствого хлеба, бесконечный бег от стражи по узким подворотням.

Холодные ночи на кучах гниющего тряпья. Это была его реальность.

Да, иногда по ночам ему снились странные вещи. Рваные, запутанные кадры: чистые руки, шелковые простыни, тихие, опасные разговоры о политике и власти.

Но, просыпаясь, он всегда сплевывал и забывал об этом. Мало ли что может привидеться голодному крысёнышу в лихорадке.

Настоящий Кира — тот, который воровал еду и до одури боялся темноты, трусливо забился в самый глубокий угол собственного черепа.

Ему стало тошно. Кира скосил взгляд на свою правую руку, лежащую вдоль тела. Он побоялся коснуться собственного лица.

Что, если они сомкнутся на его горле, пока он спит?