Странность

Доу Чжао в конце концов всё же подобрала кошелёк.

Как ни крути, здесь три тысячи лан серебра — на них можно купить больше тысячи му¹ пашни или целую усадьбу в четыре двора!

Если бы его подобрал кто-то другой, то наверняка в мгновение ока исчез бы вместе с банкнотами. Уж лучше пусть они достанутся ей, чем чужаку.

Она открыла кошелёк. Внутри были сплошь ассигнации достоинством в сто, двести и даже по несколько десятков лан — из тех, что обменивались на серебро по первому предъявлению.

Отец всё продумал довольно тщательно.

Доу Чжао только успела убрать деньги обратно, как из гостиного зала донеслись крики и плач:

— Брат, раз вы так давите на меня, то лучше дайте мне три чи² белого шёлка, чтобы я могла удавиться! Так я хотя бы избавлюсь от этой тоски и жизни, что хуже смерти…

«Так дайте же ей эти три чи!» — съязвила про себя Доу Чжао.

В своё время матушка, как та и желала, дала ей шёлковый кушак, и что в итоге? Почему она до сих пор жива и здорова? Как у Ван Синъи могло родиться такое бесстыжее существо? Поистине, позор на его доброе имя.

Из зала послышался глухой, неразборчивый голос Ван Чжибина.

Доу Чжао раздумывала, не подслушать ли ещё, но тут створки дверей шевельнулись — отец вышел из залы, провожая Ван Чжибина. Она поспешно юркнула за садовый камень Тайху.

Отец уговаривал Ван Чжибина:

— …Тебе не стоит так горячиться. Всё произошло слишком внезапно, возможно, ей нужно время, чтобы принять это. Пустыми разговорами дела не решишь. Сегодня возвращайся, пусть её невестки наведаются к ней, узнают, какие у неё мысли, а мы потом сядем и всё обсудим. Всё, что в силах семьи Доу, мы обязательно постараемся исполнить.

Лицо Ван Чжибина потемнело, на лбу вздулись вены. Он произнёс тяжёлым голосом:

— Что вы имеете в виду, Седьмой господин Доу? Думаете, моя сестра пытается вымогательством вытянуть из вашей семьи серебро?

— Не пойми меня превратно, — мягко ответил отец. — Я лишь думаю, что хоть ты и брат, но между мужчиной и женщиной должна соблюдаться дистанция. К тому же вы были в разлуке столько лет, вряд ли она сможет доверить тебе все свои сердечные тревоги. Лучше подождать пару дней, пока она успокоится.

Он немного помолчал и добавил:

— Если она не может расстаться с Мэй-цзе³, то может навестить её в любое время. Просто Мэй-цзе ещё мала, я боюсь, как бы до неё не дошли какие-нибудь слухи, которые ранят ребёнка. Если ваша сестра согласна, пусть Мэй-цзе признает её гань-нян или гань-и⁴. А когда девочка подрастёт и наберётся ума, тогда и расскажем ей о том, что случилось в прошлом. Впрочем, как именно это преподнести и уместно ли это — здесь я полагаюсь на решение вашей семьи. Я во всём последую вашему совету.

Эти слова были настолько тактичны и искренни, что лицо Ван Чжибина заметно просветлело. Он внимательно посмотрел на отца и сказал:

— Не ожидал, что вы ведете дела так рассудительно и благородно. Похоже, я вас недооценил.

Отец, смутившись, пробормотал:

— Уже поздно, не буду тебя задерживать. В следующий раз, когда придешь, я угощу тебя чаем — у меня как раз есть «Да Хун Пао», который прислал второй старший брат из Фуцзяни, его стоит отведать.

Ван Чжибин ушел удовлетворенным.

Отец вытер пот со лба, повернулся к камню, за которым пряталась Доу Чжао, и крикнул:

— А ну-ка выходи! Солнце такое жаркое, еще перегреешься!

Доу Чжао с улыбкой вышла:

— Я же так хорошо спряталась, как папа меня заметил?

Отец со смехом указал на золотое кольцо в её волосах.

«Знала бы — завязала бы волосы простой лентой», — проворчала про себя Доу Чжао. Вспомнив о трех тысячах лан, она показала кошелек в руке и задорно сказала:

— Папа, я нашла кошелек…

Пусть сейчас ей всего пять лет, но даже в пятнадцать было бы непросто незаметно припрятать три тысячи лан. Лучший способ — выставить находку напоказ и присвоить её открыто.

Отец рассмеялся:

— Так вот кто его подобрал! — Он протянул руку, чтобы забрать кошелек.

Доу Чжао ловко увернулась и спрятала его за спину:

— Я нашла, значит, мой!

Отец опешил, а затем улыбнулся:

— Но ведь кошелек мой. Раз хозяин нашелся, неужели ты хочешь его присвоить?

— Тогда вы должны меня отблагодарить, — заявила Доу Чжао. — Поделим пополам.

Отец не удержался от смеха и легонько щелкнул её по носу:

— И у кого ты только этому научилась? — Он открыл кошелек, достал банкноту в десять лан и протянул ей. — Вот тебе награда.

— Нет, так не пойдет! — Доу Чжао начала капризничать и, заприметив купюры по сто и двести лан, схватила целую горсть. — Это всё моё…

В этот момент из дома вышел дедушка. Отец в спешке запихнул все банкноты обратно в кошелек. Дедушка нахмурился и холодно спросил:

— Что здесь происходит?

— Ничего, ничего, — быстро заговорил отец. — У Шоу-гу кошелек развязался, я помогал ей закрепить.

«А-а!» — Доу Чжао едва сдержала смех. Эти деньги были личной заначкой отца, поэтому он скрывал их даже от дедушки.

Дедушка недовольно проворчал:

— Это дело служанок и момо, что ты, взрослый мужчина, возишься с этим? Пойдем со мной, мне нужно кое-что тебе сказать.

Отец послушно кивнул, подозвал То-нян, негромко дал ей пару указаний насчет Доу Чжао и ушел вместе с дедушкой в зал Хэшоу.

Доу Чжао, сияя от радости, направилась к главным покоям. То-нян всю дорогу не сводила глаз с кошелька на её поясе. Каждый раз, когда они переходили мостик или сворачивали на тропинку, она бледнела и причитала: «Сы-сяоцзе⁵, осторожнее, умоляю, осторожнее!», едва ли не желая нести этот кошелек в ладонях.

Доу Чжао спросила её:

— Ты знаешь, что там внутри?

То-нян часто-часто закивала. Доу Чжао выудила купюру в десять лан:

— Награждаю тебя!

— Мне не нужно, не нужно! — То-нян побледнела ещё сильнее. — Госпожа, скорее спрячьте это! Если кто-то увидит и отберет, я и за сто жизней не расплачусь! — Она была готова расплакаться от страха.

Доу Чжао вздохнула и протянула ей кошелек:

— Тогда помоги мне прибрать его.

То-нян приняла его и бережно спрятала за пазуху, прижимая рукой драгоценную ношу до самого дома.

Вечером отец вернулся в комнату и спросил:

— Где кошелек?

Доу Чжао достала шкатулку из ниши у изголовья кровати:

— Здесь.

Отец громко расхохотался. Доу Чжао, воспользовавшись моментом, убрала шкатулку обратно. Отец позвал Юц-момо:

— В комнате Четвёртой госпожи прибавилось три тысячи лан ассигнациями, внеси это в реестр.

Юй-момо изменилась в лице и с тревогой спросила:

— Такую огромную сумму хранить в комнате Четвёртой госпожи… уместно ли это?

Отец, привыкший сорить деньгами, беспечно махнул рукой:

— Ничего страшного, всего лишь три тысячи лан.

Юй-момо не решилась больше спорить, а глаза Доу Чжао превратились в два полумесяца от улыбки. Этим деньгам она найдет великое применение!

На следующий день на закате прибыли невестки Ван Инсюэ.

Три женщины — невестки и золовка — заперлись в комнате для разговора.

Го-ши была женщиной суровой и в словах своих не церемонилась:

— Здесь нет посторонних, так что говори прямо: какие у тебя планы?

Пань-ши⁶, восседая на расшитом табурете-дунь⁷, покрытом черным лаком с позолотой, неспешно попивала чай. Однако её миндалевидные глаза с исключительной проницательностью уже успели обшарить всё убранство комнаты Ван Инсюэ.

Дунь

Одеяла из сянского шёлка цвета алой розы, перегородчатые вазы-гу⁸ из эмали Клуазоне, тюфяки из чжанчжоуского бархата нежно-сиреневого оттенка, полог из коконного шёлка цвета чистой зелени и, наконец, чайная чашка в её руках — тончайший костяной фарфор с росписью «фэньцай»⁹ из казенных печей… Чтобы обставить всё это, не хватит и десяти тысяч лан серебра!

Вазы гу

Неудивительно, что она не хочет уходить.

Пань Юйлоу, поджав губы, едва заметно усмехнулась. Она услышала, как её золовка, захлёбываясь слезами, спросила:

— А если я заберу Мэй-цзе с собой, согласится ли отец?

— Если ты считаешь, что так будет лучше, я возьму на себя смелость пообещать тебе это от имени отца, — годы суровой жизни превратили Го-ши из когда-то покорной девушки в человека решительного. Она произнесла твердым голосом: — Если кто спросит, скажем, что это ребёнок родственников, чьи родители скончались, и присматривать за ней некому, поэтому я возьму её как приёмную дочь. Твой старший брат найдёт способ оформить все официальные бумаги, так что об этом не беспокойся. Сейчас первоочередная задача — забрать Ван Инсюэ обратно.

Ван Инсюэ не ожидала, что дело примет такой оборот. Она невольно прикусила губу и произнесла:

— Но если так, то она всё равно останется лишь приёмной дочерью...

Услышав это, Го-ши почувствовала острую боль в сердце. Куда исчезла та чистосердечная, добрая, благородная, подобно орхидее, Ван Инсюэ? Неужели бедность действительно настолько ужасна?

Сама Го-ши тоже была дочерью из знатной семьи. Выйдя замуж в дом Ван, она вела хозяйство, прислуживала свекрови, заботилась о золовке и растила детей. Вспоминая наставления отца перед свадьбой о том, что «благородный муж должен довольствоваться малым и находить радость в пути, не стремясь к суетной выгоде», она обретала покой и честно исполняла свой долг.

Но Ван Инсюэ? Когда она начала меняться? Когда семья Лэй расторгла помолвку? Когда ей пришлось самой зарабатывать на жизнь, чтобы прокормить семью? Или когда она, Го-ши, пожалев оступившуюся золовку и поступившись совестью, стала хлопотать за неё?

Го-ши не находила слов.

А вот у Пань-ши, происходившей из купеческого рода, глаза так и забегали. Она с детства росла под щелканье костяшек абака — разве могла она не понять подтекста в словах Ван Инсюэ? К тому же её всегда раздражала золовка, которая презирала её происхождение и вечно сравнивала с примерной старшей невесткой Го-ши. Поэтому Пань-ши с ехидной улыбкой вставила:

— А ведь золовка дело говорит. Только вот наша семья сейчас не та, что прежде: отдавать дочь в наложницы нам не пристало. Может, попросим отца поговорить с семьей Доу? Пусть расторгнут помолвку с семьей Чжу и просто сделают тебя законной супругой — фучжэн...

— Замолчи! Не неси чепухи, не хватало ещё, чтобы люди из дома Доу услышали это и подняли нас на смех, — оборвала её Го-ши. В душе она горько жалела, что не смогла устоять перед уговорами свекрови и взяла Пань-ши с собой.

— Старшая невестка, мне не по нраву ваши слова, — лениво отозвалась Пань Юйлоу. — Выходит, вы жена в доме Ван, а я нет? Вы из знатного рода, мне с вами не тягаться. Но я вошла в семью Ван, когда она была в упадке. «В бедности и нищете не меняют своих принципов» — я, может, и не так благородна, но и не совсем уж безродная простушка.

Когда Го-ши, воспитанная в строгих традициях, сталкивалась с рыночной прямолинейностью Пань Юйлоу, она чувствовала себя «учёным перед солдатом». Поэтому, если дело не касалось чего-то принципиального, она обычно уступала Пань-ши. Но то, что Ван Инсюэ явно не хотела покидать дом Доу, было делом чрезвычайной важности.

Подавив раздражение, Го-ши терпеливо проговорила:

— Ты ведь не вчера на свет родилась. В какой приличной семье наложницу вот так просто возводят в статус законной жены?

Пань Юйлоу прекрасно это понимала, но ей просто не хотелось давать Го-ши взять над собой верх, поэтому она пробормотала:

— А вот у нас в городке учёный Тао сделал наложницу законной женой.

— Это потому, что его законная супруга скончалась от болезни, а та наложница родила ему единственного сына. К тому же братья покойной жены написали согласие и признали наложницу своей сестрой, — в глазах Го-ши промелькнуло недовольство. — Разве это одно и то же?

— Так всё дело в сыне? — Пань Юйлоу многозначительно подмигнула Ван Инсюэ.

Лицо Ван Инсюэ то краснело, то бледнело. Пань Юйлоу, заметив неладное, понизила голос:

— Что такое? Мэй-цзе уже больше года, её кормилица нянчит, неужто у тебя до сих пор «в животе тишина»?

— Что за чепуху несет вторая невестка? — Ван Инсюэ было неловко. — Седьмой господин сказал, что будет соблюдать траур по Чжао Гуцю три года.

— А! — Пань Юйлоу широко открыла рот, глядя на Ван Инсюэ. Её губы зашевелились, но в итоге она так ничего и не решилась сказать.

Го-ши же лишь вздохнула про себя. Такой достойный человек, а встретился ей не в добрый час.

Сноски и пояснения:

[1] Му (亩) — мера площади земли (около 6,6 соток).

[2] Чи (尺) — китайский фут (около 33 см). «Три чи белого шёлка» — традиционный способ самоубийства для знатных дам (повешение).

[3] Мэй-цзе (明姐) — Мэй (имя), цзе (обращение к старшей сестре или почтительное обращение к девочке в семье).

[4] Гань-нян / Гань-и (干娘 / 干姨) — «названная мать» или «названная тетя». Формально это делает женщину родственницей, но не биологической.

[5] Сы-сяоцзе(四小姐) — Четвёртая молодая госпожа (обращение слуг к Доу Чжао).

[6] Го-ши / Пань-ши (高氏 / 庞氏) — традиционное именование замужних женщин по фамилии рода отца (Го и Пань) с приставкой «ши» (урожденная).

[7] Дунь (绣墩) — традиционный китайский табурет в форме бочонка, часто богато украшенный.

[8] Гу (花觚) — древняя форма китайской вазы с расширяющимся горлом.

[9] Фэньцай (粉彩) — «розовая семья», особый вид росписи по фарфору с использованием непрозрачных эмалей, появившийся в эпоху Цин.