Эта сорока слишком высокого о себе мнения

Лучи второго солнца ещё не укрыли собой земли Ялмеза, а Слава уже принялся за работу.

Коля протянул молоток. Светловолосый юноша принял подачу, заприметив на лице друга полумесяц. Весьма забавно, но, казалось бы, простая улыбка может быть заразной, как тёмный недуг. Прыжком блохи полумесяц скользнул по лицу Славы. И только натянутая боль в щеках позволила ему осмыслить эту «заразу».

— И чего ты улыбаешься? Так, словно в просторных небесах заприметил ты птицу с женскими грудями. — Слава искоса глянул на Колю, продолжая забивать гвозди.

За минувшие три лета Славе удалось построить только первый этаж. И то он ещё даже не устеклил окна и не поставил дверь. Непутёвый юноша не смог бы достичь таких успехов, если бы не помощь друга и наставления отца. Слава безгранично был благодарен им, как благодарен матушке за то, что та даровала ему жизнь. Но выразить дословно благодарность, как бы печально это не звучало, он не удостоился.

— А что нынче, в наше время и улыбнуться нельзя? Я, может, радуюсь холостой жизни?

Забив последний гвоздь в деревянную колонну, что в будущем послужит основой для стен второго этажа, Слава ненароком одарил Колю косоватым взором, в котором ясно присутствовал корень зависти.

— Коля, а как же так вышло, что ты будучи выше(старше) меня, всё ещё не сыскал себе избранницу? Так ещё и не помолвлен. Что же это получается: тебя и сестрицу твою традиции наши стороной обходят? — к чему это было сказано, Слава и сам не знал. С одной стороны, ему и впрямь любопытно стало, с другой — совесть его кольнула.

— Ты же прекрасно знаешь, что от другого рода мы, что обоснован был на другой земле. А обычаи наши таковы, что дети сами вольны вершить свою жизнь. Жениться я ещё успею!

Коля, Рита, её возлюбленный и их матери прибыли в село лет двенадцать назад. Их сердца были чисты, а совесть не знала противоречивых пятен и скверности. Староста села пожаловал им старый дом на самой окраине деревушки. Когда-то в нём жил купец, но однажды ступил он на собачий путь, за что и был изгнан и на круг жизни опозорен.

Слава, подхватив молоток, подступил к краю и скользнул но ступенькам. С последней он спрыгнул. Затем закинул молоток под навес, который находился у самой лестницы. Юноша потёр ладони и заглянул в тёмные глаза друга. Иногда Слава подавался деревенским слухам, но и они появились не из пустого места. И если всё то, что вылетало и уст каждого, оказалось бы правдой, не значило ли это, что недавно поселившаяся семейка — наследники разбойников? По слухам, прабабушка Коли была чернильницей(Так называли женщин, вступивших в половые отношения или вышедших замуж за чужеродных) и связала свою жизнь с воробьём(Так называли один народ. Больше о нём можно прочесть в моей следующей рукописи — «Тихий лёд». Обе работы связаны). Так сказать, тем, что рушил и громил селения. С одной стороны, Слава испытывал жгучую злость, быть даже, ненависть к представителям воробьёвых и чернильницам, поддавшимся плоду искушения, похоти. Но, с другой стороны, с той, которую юноше ещё с детства диктовала бабушка, а не мать. По законам человеческим, негоже ненавидеть тех, кто не причинил никому зла. Хоть предки Коли и Риты, возможно, были чуть ниже людины, чуть выше беса, сами они были что ни на есть настоящими человеками. А самое главное — они были его друзьями.

«Не следует мне об этом думать», — осёкся юноша. Он осмотрелся по сторонам, словно старался отряхнуть дурные мысли.

Хоть скоро лето, но матушку-землю по-прежнему покрывала жёлтая сухая листва. И ни одной зелёной травинки! А почки кустарников и деревьев ещё не набухли, да даже куски льда, покрывающие местные озёра и реки, ещё не слились с водой воедино! Неужели в этом году лето удастся холодным?

Серовато-голубые облака парусами кораблей заморских плыли по владениям небесным.

— Мне надо матушке водицы натаскать и сухих веток. Пожалуй, на сегодня закончим.

Коля бессловесно кивнул. Он совершено не жалел о потерянном времени. Помощь другу была для него сладким нектаром. Он был уверен: когда наступит пора, Слава поможет и ему.

Слава покосился на друга, но в этот раз в его янтарно-карих глаз не было и капли завести и упрёка, только тепло и покой.

— А айда к нам! Кваску выпьем! — слетело с уст Славы. Скрежет в области солнечного сплетения тяготил его душеньку так, словно он совершил погрешность, да такую, какой весь белый свет не видывал. Быть может, так и есть. Задел бескорыстного друга, напомнив о возможном его происхождении.

Коля обернулся, сверкая улыбкой. Прошло всего пару секунд, как юноша схватился за рукоять топора, что раньше лежал у его ног. Он закинул его на плечи.

Это его топор, он имеет право забрать его, когда только сам пожелает.

— Пошли, — только и сказал он.

Слава не ожидал столь скорого ответа, отчего-то ему показалось: друг затаил злобу. Но тот даже бровью не повёл! Подумать только, какой лёгкий человек! Сказал бы кто подобное Славе, тот бы надул, как полевая мышь на крупу.

Они добрались до родительского и пока что и Славиного дома за два счёта. Да чему там удивляться-то? Юноша строил семейное гнёздышко недалеко от родительского.

Мать слегка удивилась столь скорому возращению сына, но на большую редкость предпочла промолчать. Она усадила мужей за столик в летней кухоньке, разлила каждому по стакану кваса и поставила на столик четыре глубоких тарелки и костылю с свежеприготовленной окрошкой.

Хоть матушка разделила трапезу с гостем, но её косые взгляды всё же цеплялись за чёрную макушку. Сказать, что Людмила относилась к Коле с уважением не как к другу сына, а как просто к человеку, ничего не сказать. Если не брать в счёт Ефима, Людмила не доверяла никому, порой даже собственному сыну. В каждой доброй улыбке, в каждой предложенной помощи она видела крупицу зла. По её мнению, Коля и Рита, как представители чужого рода, не имели права даже разговаривать с её сыном. Она называла их недостойными или смешанными. Всё это жутко выводило Славу из себя. Ведь, с какой стороны ни посмотри, брат с сестрой не сделали ей ничего плохого, а вот добра они сотворили куда больше. Но по необъяснимой причине добра Людмила не помнила.

— Уже скоро Червень(От слова червь. В этот месяц собирали в садах и огородах вредных гусениц и прочих вредителей. Червеньем называли июнь), а первая трава ещё даже не взошла! Представляю, что будет дальше, — сказал Слава, дабы развеять гнетущею ауру. Кажется, её больше никто не ощущал, ибо натянутое молчание длилось ровно до тех пор, пока Коля не поклонился. Так он выражал свою благодарность за крошку хлеба и «добрый приём».

С перекуса прошло не так много времени, а Людмила уже вручила сыну пустые вёдра да, как говорится в народе, «пнула мужичка, как кошку пузатую» за водицей.

Матушка — что ж ещё сказать-то? Как она скажет, так и будет.

Слава быстро добрался до озерка за макушкой леса. Туда пошёл он, как матушка велела, по стране леса, хоть так дорога занимала гораздо больше времени. Всем было известно, отчего же мать сына гонит по длинной дороге! Да оттого, чтоб этот бездельник с нечистью не болтал по дороге к озерку! А как иначе сына отучать от общения с существами далёкими?

По материнскому велению, по матушкиному хотению Слава добрался с горем пополам по длинной дороге к озерку. А ведь про обратную дорогу в этот раз и словом не обмолвилась. И кто бы мог подумать, что Слава воспользуется таким шансом?

Подхватив полные вёдра, Слава остро ощутил усталость и резкую боль в пояснице.

«Так вот что значит старость не радость!» — подумалось ему.

Он прошёл уже достаточно, и по прошедшим расчётам юноша уже должен был оказаться дома. Неужели на него наложили проклятие бескрайнего горизонта? И чтобы сделать один шаг, требовалось не менее тысячи шагов. И кому же он так не угодил? Неужели матушка прокляла сына, лишь бы тот не болтался с нечистью? Или леший играет с ним?

Легче бы было развернуться, пока ещё не поздно, и пойти по указанной матерью дорогой. Слава бы так и поступил, если бы не звонкий голос.

— Маменькин сынок! — он эхом ударялся о кончики деревьев, задевая ветви. Слава обернулся. До чего же было высоко его удивление — никого.

— Бездарррь!

В полушаге от стопы юноши росла величественна сосна, макушка её давно потеряла прихоть достать до небес, и была она не столь велика, как могло бы показать низкорослому человеку. Да если бы не полные вёдра с водицей родной, Слава бы смог забраться на неё хоть сотню раз и сотню раз спуститься!

Большая да к тому же голая ветвь древа кончилась. В бело-чёрных крыльях проскальзывали серые перья, а длинный хвост птицы забавно покачивался. Она словно водила брюшком, дразня этого доброго юнца.

— Сороки нынче совсем обнаглели, — процедил Слава, хмуря брови. Но стоило ему опустить очи с удаляющейся птицы на линию горизонта перед собой, как родной дуб изысканно упёрся выпирающими корнями в берег озерка или теперь, можно сказать, болота.

Сколько же времени прошло с тех пор, как в последний раз юноша навещал своего друга? Старый дуб совсем скосило, а его корни размыли прошедшие дожди. Водица втянула насыщенный зелёный. От запаха тины и плесени Слава невольно сморщил нос.

— Хорошая примета, когда мужик с полными вёдрами дорогу переходит! Это ты молодец, что мимо проходил. А я сначала даже и не понял, что это ты, — подводный житель наклонил голову набок. — Садись на берег. Поговорим.

Говорить? О чём теперь говорить? Если раньше Слава не упускал шанса поболтать с подводным другом, то теперь… теперь… Он даже не мог подобрать нужных слов. Да что это с ним? Неужели кто-то действительно навёл проклятие или порчу? А быть может, он просто повзрослел?

Слава приподнял одно ведро ровно настолько, насколько ему хватило сил.

— Прости, — он вздохнул, — но, как видишь, дела. Я обязательно сыщу время с тобой поболтать! Но не сейчас…

Водяной только склонил головёнку сильнее. Весь его вид говорил об одном — ему всё равно. Действительно ли это, Славе оставалось только гадать. Быть может, холодный друг понимал юношу, а быть может, даже проявлял к нему жалость.

— Загубит его семейная жизнь, —процедил Водяной. Слава его не услышал, да и как услышать того, к кому повёрнут спиной?

«Нехорошо это всё, — подумалось юноше. Он обернулся на мутное озерко, но того, ради кого он это сделал, уже не было. — Должно быть, нырнул».

Пока Слава добирался до родного, родительского дома, слабая боль в груди напомнила ему девятнадцатое лето своей жизни. Это было одновременно самое худшее и самое лучшее лето в его жизни. Той порой он узнал об окончательном и единогласном решении родителей сосватать его с Варей. Нет, девушка неплоха… но для Славы она была пустышкой, хоть он и смирился с тем, что проведёт с ней остаток своей жизни, но полюбить её он никогда не сможет.

А ещё Надежда — только благодаря ей Слава увидел краски в жизни. Некогда тусклые оттенки прикрывали его веки на ту красоту, что находилась у него под носом. Если бы не она… Что бы было тогда?

За прошедшие три лета Слава так и не смог позабыть приятный насыщенно-сладковатый аромат только распустившихся незабудок. Густые локоны и бледность её кожи. Что же теперь с этой девушкой? Как печально бы это не звучало, Слава старался не думать о ней. Хоть выходило у него плохо. Теперь ничего не исправить. Он связал свою жизнь с другой, поклялся ей в верности…

Макушку прожгло, и боль скатилась ко лбу. Слава только айкнул. Разжав персты(пальцы), юноша подпрыгнул на одной ноге, с досадой понимая: вёдра упали. Точнее, это он их отпустил. И что теперь делать? Если Слава опоздает к часу стирки, матушка устроит такой скандал. И зачем староста села запретил стирать вещи в реках и озёрах?

Не успел Слава опомниться, как ему на макушку упало нечто… большое? Нет, это вовсе не шишка и не ветвь какого-то древа. А наглая сорока! Что она возомнила о себе!

— Бестолочь! — удивительно чётко крикнула сорока.

—Да как ты… — Слава не закончил мысль, ведь птица кричала и клевала, повторяя одно и то же: «Позорник! Бестолочь!»

Острые коготки птицы вонзились в тонкую кожу юноши, слегка сцарапывая верхний слой кожи.

Слава вздрогнул. Он старался прикрыть глаза, как учил его отец, но сорока даже и не думала отступать. Она зацепилась о край рубахи юноши. Её когти громко ударялись о его туловище. Со стороны могло показаться, что наглая птица наконец отпрянула, но разве это так? Слава успел только прикрыть глаза, слегка наклонившись, чтобы сорока не достала до лица.

Ворот белоснежной рубахи натянулся. Слава выпрямился, когда уже родная тяжесть по правой стороне от сердца пропала. Жемчужина! Жемчужина выпала из внутреннего кармана!

Бесспорно идеально-ровный белый шар покатился по уложенной сосновыми иголками земле.

Не успел Слава и шагу ступить, как наглая птица подхватила жемчужину и устремилась ввысь.

«Это же подарок водяного!» — мысленно воскликнул Слава. Он хватился за голову. Обернулся. Что теперь делать? Что же теперь делать? Если Слава не явится домой в нужный час, матушка будет в бешенстве! Но есть ли шанс найти гнездо этой поганой птицы и забрать жемчужину? Как-никак это был единственный и самый дорогой подарок его подводного друга! Нет, ценность жемчужины заключалась не в драгоценности и не в усладе для глаз. Для Славы это был душевный подарок от чистого сердца, просто так. То же самое значила для него скрипка, подаренная дядей, так же калимба — подарок Коли.

Матушка не любила забавы сына. Частенько она прятала скрипку, лишь бы сынуля не валял дурака. «С каких это пор музыка стала баловством?» — спрашивал каждый раз Слава, когда матушка упрекала его музыкальные наклонности. Ответа Людмила не находила. Музыка… она ей не нравилась, а остальное просто не имело значения. Естественно, Славе было обидно, но злиться на матушку он не мог.

Если бы Людмила узнала о жемчужине… В первую очередь, у неё возникли бы вопросы: а откуда у её сына такая вещица? Украл? Подарили? Кто и за что? Поле мать бы забрала жемчужину. Может быть, выбросила бы, может, продала, а может быть, просто припрятала бы. Поэтому Слава носил маленький подарок с собой, тщательно его скрывая. Это стало его секретом — тем, что останется с ним на всю жизнь.

Плевать на эту воду, плевать на вёдра! Пора уже самому вершить свою жизнь!

Сухая ветвь хрустнула под тяжестью стопы. Поспешно двигаясь вперёд, Слава вскоре вышел на развилку. Впереди было две тропы, которые разделяла высокая ель.

Разве не удивительно? В последнее время в родных краях случались неведомые чудеса! Слава вновь наткнулся на ту часть, в которой ещё не бывал!

Очи юноши скакали по макушкам деревьев, пока не зацепились за неподвижную птицу. Казалось, она даже не дышала. Затаилась хитрая! Надеется: её не заметят, мимо пройдут. Не на того напала!

Слава поднял шишку и мгновенно бросил её в сороку. Нет, он не грезил навредить птице, пусть та его и раздражала. Он лишь только напугать её решил. Чтобы та, испугавшись, разжала клюв да жемчужина и выпала бы!

Наивность не лечится. Сорока только перебралась на другую ветвь. Поглядела на юнца и полетела ровно над тропой, словно бы велела Славе: иди за мной!

Юноша только пожал плечами, следуя за птицей. Теперь он не пытался её догнать, да та далеко не улетала.

Леса сгущались, и Слава внезапно погрузился в пучину сомнений. Правильно ли он поступает? Стоит ли идти дальше? Может, не поздно развернуться? И кем он после этого будет? Кем? Да настоящим трусом! Хм, испугался птицы да лесов густых. Потерять важный подарок? Такой расклад его не устраивал.

Изогнутая сосна склонилась к самой земле. Кора её давно уже облезла, а пушистая макушка остриём стрелы указывала на одинокий дом.

На стенах домика расположилось вьющееся растение. Хоть оно ещё не успело пустить новые зелёные листья, но суховатые, жёлтые на вид стебли чем-то напоминали Славе плющ. А крыше посеяли мох, он сочетал насыщенный зелёный и желтоватые цвета. Хоть издалека стены домика, как и крыша, казались крепкими, Славу всё же не покидало тяжёлое чувство: под тяжестью мха тот вот-вот провалится.

И только поглядите! Сорока присела на выступ под окном. Покачивая брюшком, она клюнула оправу окна. Оконца отворились, и наглая птица влетела внутрь! И как теперь быть? Сорока от природы своей птица да такая хитрая, сродни воришке и разбойнику! Ей-то что сделается? Совести, видать, совсем нет! А Слава? Как он может позволить себе вступить в чужой дом? К тому же, без приглашения?

Может, стоит постучаться? Хозяин домика вполне может быть в избе. А если его нет?

Стиснув кулаки, Слава выдохнул. Он зашёл слишком далеко, чтобы отступать!

Он ступал медленно, почти бесшумно — так он ступал по коридору, когда матушка ложилась вздремнуть или когда отец был зол на бестолкового сынка.

Каменная дорожка начиналась за пять шагов от дома.

«Какой ровный срез камней», — подумал Слава. Он отвлёкся от своей осторожности. Теперь он рассматривал домик. Дверца была чуть бордового цвета, в котором просачивались золотые крупицы. Пусть Слава не мастер по дереву, но он хорошо помнил рассказы отца о древе Зари. Очень редкое дерево в нынешнее время, а вот тысячу лет назад эти деревья росли чуть ли не на каждом шагу. Их мощные красные, бордовые стволы были толщиной с целый дом, высотой не так велики, но розовато-белые листочки внушали уважение. Где ж ещё сыскать дерево с необычной окраской? Но изюминка заключалась в том, что при срубе древа на нём появлялись золотистые точечки.

«Неужели этот домик столь стар?»

Твёрдые стуки в дверь показались Славе нечтом схожим с ударом молотка. Странности да и только!

Ничего не произошло. Не было ни поспешных шагов за дверью, ни слов. Должно быть, хозяев нет дома. А может, домик и вовсе заброшен?

Дверца скрипнула, отворяясь как по волшебству.

«Если дверь открывается сама по себе, то это домовой войти предлагает», — вспомнились Славе бабулины слова. Она многому научила внука под старый след.

Протяжённый коридорчик украшали картины. Что на них было изображено — было не понять. Толстый слой пыли поселился не только на настенных картинах, но и на самих стенах. Мебели в коридорчике не было, а вот небольшую комнатку можно назвать барахолкой. Куда ни глянь — кругом что-то необычное! Ни разбежаться, ни развернуться! Вот около окна стоял большой швейный столик, на нём стопками лежали книги. С краю от него и вовсе не разбери что! Что-то длинное было замотано в старую ткань. Помнится, в былые времена, когда в село прибежали добрые мечники, многие из них были стары. Они уходили на покой и по обычаям заворачивали своё оружие в ткань, убирали его до тех времён, когда их сыновьям будет пора взяться за меч. Слава никогда ещё не держал руках ни меча, ни лука. Да и отец его не воин. Слава бы солгал, если бы сказал, что не мечтал научиться стрельбе из лука и владению мечом.

В центре комнатки стоял ещё один столик. Под ним было что-то похожее на сундук. По стенам рассыпались зеркала. И много чего ещё! И всё было покрыто пылью.

Прикрыв нос, Слава краем глаза заметил сороку. Хитрая птица поморгала, наклонила головку и разжала клюв. Тяжёлая жемчужина упала на пол и покатилась в соседнюю комнатку.

Сорвавшись с места, Слава обошёл сороку, которая теперь больше напоминала глиняную статую, нежели живую птицу. Её выдавали чёрные глаза: в них читался блеск жизни и… интереса?

Теперь плевать на сороку; взгляд Славы был прикован только к жемчужине. Она закатилась под очередной стол, расположенный в центре маленькой комнатки. Слава наклонился за ней. Подхватив шарик, он выдохнул.

«Вернул», —подумал он, засунув жемчужину обратно в карман.

Поднимаясь из-под стола, Слава ударился макушкой. Он прощупал, почёсывая, голову. А когда и вовсе поднялся — ужаснулся. Понимание приходило к нему так же медленно, как принятие помолвки. На вытянутом столике стоял гроб! Стенки с наружной стороны украшали драгоценные камни, жёлтые, синие, голубые и белые. Один краше другого! Размером они также были разными, но самый большой, где-то с ладонь, был в середине боковой стенки гроба — он возвышался над всеми драгоценностями, как бы показывая своё величие.

Крышка гроба отсутствовала. И на красном бархате расплылись локоны.

«Не может быть!» — Слава не мог в это поверить! Мурашки скользили по его спине. К горлу подступил ком. От отвращения или от страха? — спрашивал он сам себя.

Белое платюшко, самое простое, но так оно подчёркивало стройную талию. Розоватые губы, лёгкий румянец и сомкнутые ресницы.

«Как живая, — Слава прикрыл рот ладонью. — Надежда…»

В гробу лежала та, что не смогла явиться на назначенную встречу. Если раньше Слава считал, что дева не нуждалась в его обществе, то теперь… что теперь? Могла ли она пропустить встречу из-за того, что была мертва? Она мертва?

Хоть на вид Надежда была как живая, её грудь не дрогнула. Она не дышала.

— Надежда! — крикнул Слава, словно бы та только спала. Хм, Надежда? А имеет ли право Слава так её называть? Она ведь приняла новое имя или нет? — Надежда, — повторил он, в этот раз в его голосе присутствовала нежность и печать. Слава прикрыл веки. Он чувствовал, как теплота наливается в глазах. Он плачет? Из-за чего? Они были знакомы от силы день-другой, не были ни друзьями, ни родственниками, ни тем более возлюбленными. Так отчего же сердце его пронзила сотня иголок, отчего же колени подкашивались? Как же глупо. И… больно?

— Всё в порядке, — утешался тот. —Ты просто спишь. И ты проснёшься. — Слава вспомнил о рассказах водяного. О девицах, подвергнувшимся злым чарам. Все, как одна, засыпали, хоть имели живой румянец, сердца их не бились. И все, как одна, просыпались от поцелуя истинной любви. Что такое истинная любовь, Слава не понимал, как и любовь саму. Нет, он многих умел любить: матушку, отца, друзей, родных и даже вещи. Но одно дело — любить родственников или товарищей, а другое дело — быть влюблённым. Как это возможно? Любить до гроба?

Всего на секунду Славу посетила одна мысль. Быть может, стоит её поцеловать? Но будет ли это считаться истинной любовью? Как смеет он прикасаться к губам той, кто лежит безмолвно, спит? А если у неё уже есть возлюбленный? А если ей противно будет? Ведь выходит: без согласия нет и любви?

Светлые ресницы склонились, Слава подступил вперёд. Он смотрел на девушку и не мог подобрать слов, не знал, что теперь ему делать. Он бы простоял так вечность, если бы не звонкие шаги. Кто-то пришёл в дом? Должно быть, это хозяева, но… тот человек, который проживает в этом старом домике, если он, конечно является человеком, причинил вред Надежде, он ведь мог причинить ей вред?

Слава выбежал в соседнею комнату-барахолку. Буря эмоций накатила на него. Боль, злость, страх. Что-то ещё?

Среди хлама Слава заприметил грабли, они находились в углу. Подхватив их, юноша выбежал в коридорчик.

Гримаса непонимание застыла на лице хозяина дома, точнее, хозяйки, и вместе с ней застыл Слава. Это было не ужасное чудище, не леший, не чужеродный и даже не уродливая старуха. Мягкие черты лица говорили о среднем возрасте, утончённые брови и мягко-голубые глаза, такие редкие в их деревушке. Рыже-каштановые волосы были туго заплетены в косы. Тёмно-бордовое платье напоминало бархат, а переливающиеся драгоценные камни на юбке слепили глаза. Она была так прекрасна…

— Ты кто таков? — увы, голос её был не сладок — он был груб и резок. Именно таким голосом владели знатные особы, предводители общин и орденов.

— Я-я…

— Язык онемел? — она дёрнула головой, взгляд её пылал, и под этим взглядом ноги Славы докашивались. — Вот!

«Нет!» — хотел было сказать Слава, но язык его не слушался, он вообще перестал его чувствовать.

Хозяйка дома зашептала, но шёпот её был не на родном языке и не на чужеродном — на чём-то неведомом и могущественном.

Под гнётом чужих слов Слава провалился в ураган мыслей.

«Что теперь делать? Что будет? Что происходит? Она меня проклинает? Наводит порчу? Что с Надеждой? Как быть?» — последняя мысль искрой развеялась по разуму. Славе уж точно не хотелось, чтобы его превратили в неведомую зверушку или прокляли. И тут в его голове промелькнуло: «А что будет с Надеждой, если меня не станет? Её кто-то спасёт? Ведь так?»

Слава бросил грабли себе под нос и стащил рыболовные сети, что висели на стене. Одним рывком он накинул их на колдунью. Та прошипела, словно кошка.

Вбежав в комнатку с гробом, Слава ужаснулся. Вьющиеся сорняки росли на глазах, они быстро окутали ноги Надежды и теперь порывали её лицо.

— Нет!

Бросившись к девушке, Слава цеплялся за растения. Вьющиеся сорняки оказались колкими, шипы их впивались в кожу. Кровавыми руками Слава отдирал их. И в эту минуту его голова была пуста, да и к чему сейчас мысли?

Бледно-голубовая кожа на вид была такой хрупкой. Но на ней не было ссадин и порезов от шипов.

— В-всё будет хорошо, — сухим голоском процедил Слава. Он подхватил девушку, повторяя одни и те же слова: «Всё будет хорошо, всё будет хорошо». Ему казалось: колдунья вот-вот освободится, настигнет их с Надеждой, и уж тогда им не сдобровать.

Слава едва смог вылезти из окна, которое так удачно оказалось открытым, наверное, это то самое оконце, через которое влетела сорока.

Спрыгнув на родную землю, Слава ощутил жгучую боль в коленях. Ему было всё равно, больно или нет, насколько плохи его изувеченные руки. Самое главное — убежать как можно дальше!

Тёплый ветер ударял в лицо, ступни юноши горели так, словно бы он бежал не по землице, а по раскалённым углям. Он не знал, что тому виной — проклятье, порча, наведённая колдуньей? Или виной тому беспрерывный бег?

— Пень! Пень! — кричала сорока над головой.

Вопящая птица клюнула юношу в висок. Слава болезненно воскликнул и снизил темп бега, руки его дрожали. Он из последних сил удерживал Надежду.

— Прекрати! — вякнул Слава. На его лбу появилась капелька пота, но стряхнуть её не было возможности. Он переживал. Переживал за то, что уронит девушку, что та уже мертва, что колдунья настигнет их и что птица клюнет ему в глаз. Но что удивительно, он совершенно не думал о боли в ногах, об изувеченных руках.

«О Боги, помогите мне», — мысленно взывал он.

Когда птица снова клюнула юношу, в этот раз в лоб, Слава ощутил прожигающую волну в голове. Что же делать?

Заприметив густые ели, Слава свернул к ним. Птица не сможет пролететь через их ветви, это шанс. Теперь уже не бежа, а скорее идя, Слава с горем пополам прорвался до них. По его лбу скатилось что-то тёплое, это был явно не пот.

Колючие ветви кололи и царапали кожу, но по сравнению с болью в голове это было щекоткой.

Слава преодолел ещё пару десятков шагов. Сил больше не осталось, а сила воли отошла на второй план.

Каштановые волосы волнами разлеглись по застеленной сосновыми иголками и шишками земле. Румянец пропал, на замену ему пришла болезненная бледность. Теперь Надежда выглядела, как покойник.

— Надя... — Слава приподнялся, уперевшись в землю ладонями. Дыхание его сорвалось, сердце болезненно ударяло о рёбра.

Она умерла?

— Надежда... — произнёс юноша имя девушки, или это была мольба к чему-то выше, к тому, что не позволяло ему опускать руки, жить дальше? Но как жить дальше, зная, что ты не смог спасти человека? Была ли Надежда человеком или выше существом, Богиней, бессмертным духом или Легом (Лег - сущность, которая есть у каждого человека. Она оберегает его от напасти)? Слава даже и не задумывался об этом. Ему было всё равно, кто она, какой силой обладает, самое главное — жива, жива?

К земле спускались последние дневные лучики первого солнца, оно пусть ещё не ушло за горизонт, но средь макушек деревьев виднелась её половинка(На Ялмезе и других двенадцати мирах первое солнце относили к женскому роду, иногда называя его матушкой).

Просачивающиеся через деревья лучики опустились на юношеские плечи. Они ласкали, убаюкивали, утешали, как материнские руки. Сколько лет Слава не чувствовал материнского тепла? С тех пор как ему исполнилось двенадцать. Ни мать, ни отец не любили проявлять родительскую ласку.

Лучик скользнул по траве, приближаясь к девушке. Слава подполз ближе; следуя указаниям первого солнца, он положил голову на грудь девушки. Она...

Она дышит!

— Надежда! — позвал Слава. Теперь он смотрел на её мягкие черты лица, бледные губы, густые ресницы. Она такая прекрасная и такая неживая...

Зелёная травинка просочилась сквозь лесной ковёр, она росла, тянулась к девушке, старалась дотронуться до неё. Нет, в этот раз растение не желало навредить девушке, оно излучало тёплую светлую энергию, подаренную ей первым солнцем.

С травой просочились цветы. Слава видел, как их бутоны наливались жизнью, как голубые и белые цветы распускались на глазах и все, как один, пытались дотянуться до девушки, прикрыть её тельце. Незабудки, ромашки, одуванчики, васильки — все эти растения росли рядом, росли в лесу. Если бы Славе сказали, что полевые растения выросли в лесной чаще, он бы покрутил пальцем у виска. «Быть того не может», — сказал бы он. Но теперь невозможное стало возможным. Так как это было тогда, когда Надежда оживила целое поле! Украсив его незабудками.

Кожа девушки вновь налилась живым цветом, губы её порозовели, на щеках появился румянец.

От кончиков пальцев, от тёплых губ, от солнечного сплетения взывала светлая энергия. Вскоре девушка начала излучать свет, как светлячок. Это и значит жизнь?