Коробки с пробирками

Тишина после щелчка щеколды все еще вибрировала в костях, когда в дверь постучали. Не так, как Виктор – резкими, отрывистыми ударами, лишенными ритма. Иннокентий, замерший под столом в клубке одеяла, вжал голову в колени. Гул в ушах нарастал, сливаясь с навязчивым треском тлеющих угольков, который преследовал его с того вечера.

Голос за дверью был молодым, пытавшимся звучать твердо, но выдавшим дрожь неуверенности:
— Иннокентий Петров? Сержант полиции Сомов. Откройте, пожалуйста. Нужна беседа.

Сомов. Новое имя. Новый виток карусели? Он не шевелился. Пауза затянулась, прервалась вздохом, затем более мягким:
— Я знаю, вам тяжело. Но помогите нам понять. Про восьмое мая… про убежище.

Убежище. Не "клуб", не "подвал". Убежище. Слово впилось в сознание, высвечивая то, что он тщетно пытался размыть: толстые бетонные стены, тяжелая гермодверь, скрюченные балки, погребенные под обвалившейся грудой. Он сжался сильнее. Шаги в стенах – те самые, что начались после последнего визита Виктора – застучали в унисон бешеному сердцу.

Дверь открылась без его участия. В проеме, залитый тусклым светом коридора, стоял не Виктор. Парень. Лет двадцати двух. Лицо без морщин, но с синевой под глазами. Полицейская форма сидела мешковато. Сержантские погоны выглядели новыми, почти игрушечными. Илья Сомов. Свежий продукт провинциального колледжа, брошенный в зимогорскую топку из-за вопиющего некомплекта. В руке – не блокнот, а дешевая планшетка. Он щелкнул ею.

— Петров? — Сомов шагнул в комнату, оглядевшись с наивным ужасом, который тут же попытался скрыть под маской служебного рвения. Его взгляд скользнул по грязным стенам, несвежему белью, Иннокентию под столом. — Я… ненадолго. Позволите? — Он пододвил табурет, сел, поставив планшет на колени. — Дело о пожаре в ЗКП – в бомбоубежище. Восьмого мая. Вы… были в районе объекта той ночью?

Иннокентий молчал, уткнувшись лицом в колени. Запах сержанта – дешевый одеколон, пыль – смешивался с призрачным запахом гари, въевшимся в его кожу.

— Чудовищно... — Сомов кивнул слишком энергично. — Четверо ваших ровесников… — Он замялся. — Полиция обязана выяснить все. Чтобы предотвратить повторение. — Голос дрогнул на последнем слове. Убийственно искренне. — Видели что-то? Подозрительных? Слышали разговоры о… поджоге?

Видел. Иннокентий видел Виктора. Видел темную струю из канистры, льющуюся на трухлявые балки у бетонного портала. Видел чирк зажигалки, крошечное солнце во мгле, первый жадный язык пламени на прогнившей древесине. Готово, — сказал Виктор. Без интонации. Как констатацию.

— Н-нет… — выдавил Иннокентий. Голос – ржавая пила. — Не видел.

Сомов тыкал в планшет, записывая.
— Не видел. Ясно. — Поднял глаза. В них – не холод Виктора, не скука системы, а растерянная жалость. — А вы сами… где были?

Дома? Ложь обожгла горло. Он кивнул. Сомов вздохнул, разочарованно, но без злобы.
— Дома. Понятно. — Помолчал. — Предварительные экспертизы… — Он снова посмотрел на планшет. — Конструкции у входа были аварийными. Труха. Огонь распространился молниеносно, обрушение неизбежно. Но… — он закашлялся, — слабые следы ГСМ. Бензин, керосин… Эксперты допускают бытовое загрязнение. От старого генератора, может… — Голос затих, признавая абсурд.

Иннокентий поднял голову. Впервые. Его глаза за грязными стеклами очков встретились с взглядом Сомова. Не страх. Не вина. Пустота. Бездонная, как провал в убежище. Пустота, от которой сержант попятился.

— Коробки с пробирками… — хрипло прошептал Иннокентий. Звучало чужим. Голосом из бездны.

Сомов нахмурился:
— Простите?

— Их лаборатории… — Иннокентий сжался, плечи затряслись не от рыданий – от внутреннего спазма. — Коробки с пробирками… а не институты. Найдут грязь да пепел… Спишут. Кому надо? Им… проще.

Слова повисли ядовитой дымкой. Сомов побледнел. Он узнал цинизм машины, но услышал его из уст этого призрака под столом. Это было страшнее обвинения.

— Э-это не… — начал он, но дверь распахнулась.

В проеме стояла она. Женщина. Сорок с лишним. Строгая, подтянутая, капитан полиции. Волосы – тугой пучок. Лицо – ледяная маска. Елена Дроздова. Взгляд-скальпель скользнул по Сомову, по хаосу комнаты, по Иннокентию.

— Сержант Сомов, — голос металлический. — Закончили? Отчет по делу Пожар ЗКП ждет. Версия о несчастном случае вследствие неосторожности и аварийного состояния объекта утверждена. Основания для УД отсутствуют.

Сомов вскочил, роняя планшет:
— Капитан! Но следы ГСМ! Состояние свидетеля…!

Дроздова не взглянула на Иннокентия:
— Следы ГСМ не имеют криминальной коннотации в контексте объекта. Состояние гражданина Петрова – компетенция медиков и ПДН, а не закрытого дела. Ваша задача – оформить материалы, а не конспирологию. Поняли?

Поняли? прозвучало как выстрел. Сомов съежился. Его лицо горело от стыда. Дроздова повернулась к выходу, но на пороге остановилась. Взгляд упал на Иннокентия. Констатирующий. Как на бракованную деталь.

— Петров, — отчеканила она. — В связи с вашим состоянием и обстановкой в семье поставлены на профилактический учет ПДН. Школьный психолог свяжется. Рекомендую взять себя в руки. Аттестат на носу. Сидеть в углу – не выход. Жизнь продолжается.

Она развернулась и вышла. Глухой стук тяжелых, практичных ботинок по грязному полу коридора на мгновение нарушил тишину, затем стих. Сомов постоял, бросил жалкий взгляд:
— Я… зайду еще. Если вспомните что-то… — Он не закончил, выскользнул за дверь.

Щеколда щелкнула. Сухой. Окончательный.

Иннокентий не шевелился. Слова Дроздовой висели в промозглом воздухе: Несчастный случай... Отсутствуют... Взять себя в руки... Жизнь продолжается... Они звучали не как слова. Как приговор к вечности. Система глянула на его ад, на его преступление, на его распадающийся разум – и пожала плечами. Со скукой. С раздражением. С абсолютным, леденящим безразличием. Его не наказали. Его даже не удостоили вниманием. Его просто… отметили в ведомости. И забыли.

В углу комнаты, где сгущались тени, оно стало отчетливее. Не злое. Не угрожающее. Равнодушное. Как взгляд Дроздовой. Оно просто было. И ждало. Зная, что он никуда не денется. Зная, что жизнь, где он был живым трупом, продолжалась. И единственный выход – там. В словах Виктора. Вместе закончим. Как надо.

За запотевшим стеклом мелькнуло движение. Короткие волосы. Прямая спина. Наблюдающий силуэт. Виктор. Он видел. Он знал. Он ждал, когда ледяное равнодушие системы и тень в углу довершат дело. Когда Иннокентий будет готов к последнему, единственному движению.

Как надо.