Глава 1.0

Лес, окутанный туманом, хмурился, как седобородый старец. Деревья, высокие, искривлённые временем, тянулись к тёмному предрассветному небу, их ветви сплетались в плотный полог, не пропускающий ни звёздный, ни солнечный свет, а кору покрывали мхи и лишайники. Воздух тут был влажным и стылым, как в могиле, пропитанным запахом сырой земли, прелых листьев и чего-то ещё, чего-то древнего, что нельзя было назвать иначе чем памятью. Время текло здесь иначе — медленно, как сок по стволам, и казалось, что сам лес дышит, живёт своей жизнью, загадочной и непостижимой.

Среди древесных стволов двигались смутные тени, то ли звери, то ли духи — кто мог сказать наверняка? Лес хранил свои секреты. Каждый его шорох, каждый треск ветви были предупреждением, каждый порыв ветра — шёпотом, нёсшим в себе слова, понятные лишь волхвам да лесной нечисти. Но даже и она боялась слушать слишком внимательно.

С карканьем поднялась с вершины старой ели большая ворона. Хлопая крыльями, она взлетела над кронами деревьев и, заложив круг, направилась в сторону лесной опушки, мимо оврага, а потом дальше, дальше, туда, где на берегу реки раскинулся посёлок. Дома, крытые соломой, стояли тесной группкой, словно пытаясь согреть друг дружку, их бревенчатые стены потемнели от времени. Тропинки, протоптанные многими поколениями крестьян, вились меж изб, сплетаясь в неповторимый узор. Над крышами вился дым из труб, смешиваясь с сизым рассветным туманом, и казалось, будто деревня парит между небом и землёй. Серебряной змейкой вилась река, на другом её берегу виднелись поля да ещё одинокая водяная мельница…

Ворона, покружив немного, опустилась на поле. Даже здесь, среди спеющих колосьев, и на реке, спокойно несущей прохладные воды, и в мирной, тихой деревеньке чувствовалось дыхание леса. Оно было в каждом шорохе, в каждом вздохе ветра. Люди жили здесь, пахали землю, рубили деревья, строили свои дома, рождались, жили и умирали, но они не были полновластными хозяевами этой земли. Они оставались гостями — и останутся ими даже век, даже десять веков спустя.

На краю деревни стоял особняком небольшой домишко. Крышу его укрыл мох, а стены увил девичий виноград. Казалось, что этот дом был не людьми сложен, а сам собой вырос из-под земли. Двор был чисто выметен, в огороде зеленели овощи. В маленьком курятнике сонно квохтали несушки. У крыльца стояла кадка с цветами, а над нею висела связка сушёных полевых трав, источающая слабый аромат полыни и мяты. А под крыльцом, тихо сопя, дремал лохматый рыжий пёс, и дёргал во сне лапой.

***

Утро начиналось с тихого шороха метлы. Златоцвета, с закатанными по локоть рукавами, подметала комнату, её движения были размеренными и скупыми. Первые солнечные лучики, пробивающиеся сквозь чисто вымытое окно, играли на дощатом полу, и пылинки, что поднимались с каждым взмахом метлы, сверкали с этих лучах. Выскобленный с вечера дощатый пол пах деревом.

— Ай, тари-тари-тари, — напевала Злата песню-прибаутку, что часто пела ей мама, — куплю дочке янтари… Останутся деньги — куплю дочке серьги… Останутся пятаки — куплю дочке башмаки… Останутся копейки — куплю дочке верейки…

Закончив с уборкой, Злата направилась к печи. Печь, занимавшая угол избы, была сердцем дома. Её беленая поверхность местами потрескалась, но это лишь добавляло ей характера. Злата открыла чугунную заслонку и заглянула внутрь. Жар опалил ей лицо, и она с усмешкой отклонилась назад. Тяжёлая коса цвета спелой пшеницы упала с плеча за спину.

В кадке уже дожидалось поднявшееся тесто. Разделив его на несколько частей, Злата скатала круглые буханки и уложила их на лопатку.

— Ну, пора, — сказала она себе, подходя к печи.

Ловким движением она отправила хлеба в жаркое чрево печи. С глухим стуком встала на место заслонка, и Злата вытерла руки о передник.

Пока пёкся хлеб, она поспешила заняться другими делами. Выйдя во двор, Злата глубоко вдохнула утренний воздух. Он был свеж и прохладен, а за лесом всё выше и выше поднималось румяное солнце, заливая мир ласковым светом.

Покормить кур и дать им напиться, собрать свежие яйца, подмести двор и пса накормить, да ещё сходить в огород, нарвать свежей зелени — вот и время прошло, готов хлеб. Когда Златоцвета вернулась в дом, аромат свежей ржаной выпечки наполнял комнату. Злата открыла печь, и её лицо озарила улыбка. Золотисто-коричневые буханки выглядели идеально. Она вынула их, положила на деревянную доску и полезла в погреб — достать крынку молока.

— Мирко, вставай! — позвала Злата, подходя к занавеске, за которой на полатях спал меньшой брат. — Уже всё готово, а ты всё валяешься!

Из-за занавески раздалось сонное ворчание, но Злата лишь усмехнулась. Она-то знала, что уже через минуту Мирослав будет сидеть за столом, ёрзая от нетерпения.

Продолжая улыбаться, Злата села на скамейку. Взгляд её рассеянно заскользил по стенам, где висели вышитые полотенца-рушники. Каждый из них рассказывал свою историю особенным и неповторимым узором. Все их вышила своими руками их матушка. Скатерть, что лежала на столе, тоже вышивала она, покрыв льняное полотно узорами в виде диковинных трав. На полках почти под самым потолком стояли рядами глиняные горшки да миски. А над столом, в красном углу, на отдельной полочке, украшенной самыми лучшими и красивыми белыми полотенцами, стояли иконы, и потемневшие от времени лики святых были строги — и прекрасны.

***

 Мирко, ещё сонный, сидел за столом, его тёмно-медовые волосы были растрёпаны. Щурясь на солнечный свет, он морщил нос и этим напоминал сестре лохматого потешного котёнка. Он зевнул и потянулся, пока Злата разрезала свежий каравай.

— Спасибо… — пробормотал брат, откусывая хлеб. Его лицо тут же оживилось. — М-м-м, вкуснятина!

Злата улыбнулась, налила молоко в щербатую глиняную кружку и поставила её перед Мирко.

— Пей давай. По утрам молоко самое полезное.

Мирко послушно взял кружку и сделал большой глоток, оставив на верхней губе белую молочную полоску. Злата рассмеялась и протянула брату полотенце.

— Ты как маленький, — сказала она.

В голосе её не было упрёка — лишь нежность.

— А ты — как мама, — ответил Мирко, утирая лицо. — Ты всегда обо мне заботишься.

— Да о ком же ещё мне заботиться, как не о тебе?

Протянув руку, Златоцвета ласково встрепала братишке волосы.

Взяв и себе ломоть хлеба, она макнула его в молоко и с наслаждением откусила. Она ела медленно, получая удовольствие от каждого кусочка. Её взгляд то и дело задерживался на Мирко, который уже допил молоко и пальцем теперь собирал со стола хлебные крошки.

— Сегодня-то на мельницу пойдёшь? — спросила она брата.

Мирко кивнул, его карие глаза блестели из-под густых ресниц.

— Да! Радомир сказал, сегодня будем новую партию молоть.

Злата шутливо погрозила брату пальцем:

— Ты только смотри, не усни там. А то будет как в прошлый раз!

Мирко звонко засмеялся, и Злата залюбовалась ямочками на его щеках.

Закончив с едой, она поднялась из-за стола, чтобы убрать посуду. Перегнувшись через столешницу, братишка поцеловал её в щёку.

— Спасибо за еду.

— Давай уже беги, пострел, а то мельник заругает.

Кивнув, Мирко вприпрыжку поскакал на улицу.

***

Оставшись в одиночестве, Злата вытряхнула во дворе скатёрку — куры тут же сбежались клевать крошки. Она вернулась в дом и вытерла стол, заново застелила его скатертью, заново подмела пол. Отдёрнула в сторону занавеску и настежь открыла дверь, впуская в дом больше света и воздуха.

Злата отломила кусочек хлеба и покрошила его в блюдечко, туда же плеснула чуток молока.

— Батюшка, а Батюшка, — тихонечко позвала она. — Не побрезгуй, отведай молочка, хлебушком свежим полакомись. Уважь хозяйку.

За печью ухнуло по-совиному, задребезжала вьюшка. Молчаливо улыбаясь, Злата поставила блюдце в погреб. Раздался протяжный, утробный вздох — и всё стихло.

Злата довольно кивнула. После маминой смерти прошло уже три года, срок, как ни крути, немалый, но старый домовой до сих пор не смирился с этой утратой. Первые месяцы он горько выл в трубах, пугая Мирко, который и без того каждую ночь просыпался и плакал из-за ночных кошмаров, бил горшки, грохотал печной заслонкой, путал Злате волосы, пока она спала, да так сильно, что несколько раз приходилось состригать пряди, что так и не удалось распутать. Признавать девочку за хозяйку он отказывался и к угощению, что она для него оставляла, и не притрагивался.

Потом в дом к отчаявшимся детям пришёл Фёдор, кузнец. Он закопал под порогом дома череп коня, а сам, отправив ребят погулять, решительно вошёл внутрь и, как он потом сказал Злате, потолковал с дедушкой.

— Нехорошо, — говорил он, — малых деток, сирот, пугать. Старый малого должен научить уму-разуму, помочь, чем надо, а не шалопайничать.

Должно быть, домовой действительно устыдился, а может ещё что, да только буйствовать с того дня он прекратил. Сперва притворялся, что в избе вовсе нет никакого домового, но Злата слышала, как в самый глухой час ночи он ворочается за печью и тяжко вздыхает. Она продолжала оставлять ему то кусочек яйца, то ломтик хлеба, то варенье наливала в блюдце, то угощала молоком или простоквашей, но он всё не хотел есть.

А потом как-то раз села Злата да и связала домовому рукавички, красные и обе на левую руку. Спрятала в погребе вечером, а наутро они пропали. И с той поры он уже переменился к Злате — выпивал и съедал, что бы она ни положила ему, и угли раздувал, чтобы печь на за ночь не простыла, и чесал ночами Злате волосы, заплетая их в косы, и оберегал сон её младшего братца, чтобы ему больше не снились кошмары.

Довольная и спокойная, Злата села на лавку и взялась за прялку, напевая песню из детства:

Останутся грошики —

Куплю дочке ложки.

Останутся полушки —

Куплю дочке подушки.

А останется кладок —

Сложу дочке теремок

С горенкой-светлицей

Для красной, для девицы —

Дочки милой моей,

Дочки Златушки.