Игла и Чернильная Нить

Глава 4

Тишина святилища Истока треснула. Не звуком – давлением. Гул Пожирателей, до этого лишь мерцающее эхо за вратами Бездны, впился в кристаллические стены, как клыки в плоть. Воздух загустел, запах озона сменился едкой смертью пустоты. Свет сферы Истока померк, сжался, словно отшатнувшись от приближающегося анти-бытия.

Эхо вжался в Кайла, маленькая рука с деревянной лошадкой вцепилась в его одежду так, что костяшки побелели. Глаза-звезды расширились не детским страхом, а древним ужасом перед абсолютным стиранием.
– Они... здесь! – его шепот был похож на скрежет льда.

Кайл не отвечал. Весь его мир сузился до вибрации в костяной руке и нытья Сердца Тени в груди. Черная сила бушевала, рвалась наружу знакомой яростью, требовала разорвать, уничтожить приближающуюся угрозу. Легкий путь. Путь разрушителя. Но слова Первого Шва висели в воздухе, тяжелее гула: "Инструмент Восстановления... или новый Разрыв". Искра Лиры внутри, та самая, что спасла его у Башни, толкнула – не к атаке, а к сопротивлению инстинкту.

Он повернулся от спящей фигуры Первого Шва к вратам Бездны. Абсолютная чернота теперь пульсировала искаженными силуэтами. Не отражения – проекции ненависти. Крылья из ломаного стекла выгибались, пытаясь пронзить тонкую грань между Бездной и святилищем. Щупальца из спрессованного крика упирались в невидимый барьер, оставляя на нем трещащие паутины анти-света. Они чувствовали его. Чувствовали Раду в его груди – свою цель.

– Выбор, – прошипел Кайл себе под нос. Не бежать. Не воевать по-старому. Шить. Но как? Он сжал костяной кулак. Боль пронзила предплечье, прожилки ключа вспыхнули яростным перламутром. Он ухватился за эту боль, как за рукоять. За ярость – но не выпустил ее. Направил внутрь, к Сердцу Тени, пытаясь сжать, сфокусировать бушующую черную энергию не в клинок, а... в иглу.

Тени вокруг него взвыли, сбиваясь в клубок смятения. Они привыкли к разрушению. Кайл заставил себя вспомнить зеркальный колодец. Как его черная нить пыталась сшить разлом. Как он направлял эмоции в зеркала против Эхо-грызунов. Соединение. Он ухватился за искру Лиры – за память о ее тепле, о ее последней улыбке, о ее жертве. Якорь. Он вплел это тепло, эту боль утраты в яростную энергию Сердца.

Тени замерли. Потом вытянулись. Не шипами. Не копьями. Одним-единственным, тончайшим, дрожащим лучом абсолютной тьмы, острым, как бритва. Игла из теней и боли.

– Эхо! – Кайл не отрывал взгляда от пульсирующих врат, от щупальца, которое вот-вот прорвется. – Песня! Спой!

Ребенок вздрогнул. Его синие глаза-звезды метнулись к Кайлу, потом к Первому Шву, неподвижному у сферы. Потом он закрыл глаза, прижал деревянную лошадку к груди. И запел.

Голосок был тонким, дрожащим, но чистым. Не слова – звуки. Мелодия, похожая на журчание древнего ручья, на шелест листьев в первом лесу, на биение сердца мира до всех разломов. Песня Целого. Она лилась не в уши, а прямо в душу, вибрируя в такт пульсации Истока. Кайл почувствовал, как его "игла" из теней стабилизировалась. Дрожь ушла. Острие стало четким, холодным, невероятно точным. В мелодии Эхо он чувствовал ритм, Узор реальности – как она должна быть соединена.

В этот момент щупальце прорвалось.

Кусок анти-материи, размером с человека, вырвался из врат Бездны. Оно не имело формы – оно было отрицанием формы. Холод, голод, стирание всего сущего волной покатились от него. Кристаллический пол задымился, треснул там, где тень щупальца легла на него. Оно устремилось прямо к сфере Истока, к Первому Шву, к Кайлу – источнику Раны.

Инстинкт рванул Кайла в сторону, выпустить тени-клинки, сметающую волну тьмы. Нет! Он вцепился в песню Эхо, в искру Лиры, в фокус своей "иглы". Он не атаковал Пожирателя. Он ткнул своей тончайшей нитью из сфокусированной тьмы не в щупальце, а в воздух рядом с ним. В то место, где давление анти-материи искажало свет Истока, создавая видимый глазу микро-разрыв, дрожащую, рваную нить в ткани реальности.

Боль! Нечеловеческая боль пронзила Кайла, когда его "игла" коснулась разрыва. Как будто он ткнул раскаленным шилом в открытый нерв мироздания. Сердце Тени взревело, тени взметнулись в панике, грозя вырваться из-под контроля. Песня Эхо на миг прервалась от ужаса. Пожиратель был уже в метре, его анти-сущность обжигала кожу ледяным огнем стирания.

Кайл зарычал, стиснув зубы до хруста. Он вплел в "иглу" не только ярость, но и отчаяние, вину за Рен'Дар, за Лиру, за выпущенных Пожирателей. И – надежду, которую давала искра Лиры и песня Эхо. Он представил не разрыв, а шов. Аккуратный, прочный. Как рубец Первого Шва. Он двинул "иглу", не разрывая контакта с микро-разрывом.

И случилось.

Черная "игла" не проткнула, а протянулась за собой нить. Не тьмы разрушения, а густой, мерцающей чернильной субстанции, похожей на жидкий обсидиан. Это была сила Сердца Тени, преображенная его волей, фокусом и песней Эхо. Нить вплелась в края микро-разрыва. На миг пространство вокруг закричало – пронзительно, нечеловечески. Затем разрыв... стянулся. Маленькая ранка на реальности затянулась чернильным швом. Давление в этом месте ослабло.

Первый стежок.

Но победы не было. Пожиратель, казалось, лишь разозлился от этого акта "восстановления", столь чуждого его природе. Щупальце взметнулось, нацеливаясь прямо на Кайла. Анти-жизнь обрушилась на него лавиной.

Кайл попытался отпрыгнуть, но было поздно. Волна стирания накрыла его. Боль исчезла. Ее сменило жуткое онемение, ощущение, что его воспоминания, его лицо, его имя начинают растворяться, как соль в воде. Он увидел, как его костяная рука начинает расплываться на краях. Услышал дикий крик Эхо.

И тогда ребенок бросился вперед.

Не к Кайлу. К Пожирателю. С деревянной лошадкой, поднятой как щит, с песней, сорвавшейся в немой крик. Его глаза-звезды вспыхнули ослепительно, как две сверхновые. Он не атаковал. Он... подставился.

– НЕТ! – хрипло закричал Кайл, но звук потерялся в визге пустоты.

Анти-щупальце пронзило Эхо насквозь.

Но не было крови. Не было плоти. Тело ребенка рассыпалось на мириады мерцающих искр, похожих на звездную пыль. Его деревянная лошадка упала на кристаллический пол с глухим стуком. Искры не исчезли. Они влились в песню, которая внезапно стала громче, чище, мощнее, заполнив все святилище. Это была уже не детская песенка. Это был гимн. Гимн Целого. Усиленный жертвой, памятью, самой сутью Эхо – отражения, хранящего суть.

Песня ударила по Пожирателю. Не разрушая, а... останавливая. Анти-щупальце зависло. Искаженные проекции за вратами Бездны замелькали хаотичнее. Гул на миг прервался. Это была не атака, а контроль. Остановка времени на микро-мгновение, созданная жертвой и памятью.

Кайл не думал. Он действовал. Боль от потери Эхо, ярость, отчаяние – он схватил эти эмоции, смешал с остатками надежды от искры Лиры и вплел в свою чернильную "нить". Его "игла" из теней, теперь стабильная и острая как никогда, рванулась не к самому Пожирателю, а к разрыву, который щупальце анти-жизни оставляло за собой в ткани реальности, просто своим присутствием.

Он шил. Отчаянно, яростно, с хирургической точностью, которую диктовал гимн Эхо. Каждый стежок его чернильной нитью был агонией. Каждый затянутый микро-разрыв отзывался взрывом боли в его собственной душе и в Сердце Тени. Он чувствовал, как трещинки на его коже открываются снова, из них сочится не дым, а та же самая чернильная субстанция, что составляла его "нить". Он платил собой за каждый стежок. Пожиратель, оглушенный гимном Эхо, медленно отступал к вратам, его щупальце, израненное актами "восстановления", теряло четкость.

Кайл не гнался за ним. Он зашивал путь. Каждый шаг Пожирателя назад оставлял рваные швы на реальности – и Кайл бросался к ним, вплетая свою боль, свою ярость, свою скорбь по Эхо в чернильную нить, затягивая раны мироздания. Он не думал о Первом Шве, об Истоке. Мир сузился до разрыва, иглы, нити и оглушительного гимна жертвенного Эхо.

Когда последний клочок анти-щупальца скрылся за вратами Бездны, Кайл воткнул свою "иглу" в край самого большого, оставленного им разрыва. Он вложил в этот последний стежок всю свою боль, всю свою вину, всю свою решимость и память о ребенке с глазами-звездами. Чернильная нить вспыхнула и стянула разрыв наглухо, оставив на его месте лишь тонкий, мерцающий темным перламутром шрам на воздухе.

Тишина. Гул стих. Давление спало. Свет Истока сферы разлился снова, мягкий и чистый. На полу, рядом с деревянной лошадкой, лежала горстка мертвенно-синей пыли – все, что осталось от Эхо.

Кайл рухнул на колени. Его чернильная "игла" и "нить" рассыпались. Тени, обессиленные, легли на пол дымкой. Костяная рука горела адской болью. Трещины на коже сочились чернильной влагой, смешиваясь с потом и, как он с удивлением понял, слезами. Он смотрел на пыль Эхо, на лошадку. Пустота внутри была страшнее любой боли от Пожирателя.

Он поднял голову. Первый Шов сидел неподвижно, как и прежде. Но Кайлу показалось, что щели-глаза смотрят на него чуть пристальнее. На шрамы на его коже. На чернильные подтеки. На мерцающий шов, который он оставил на воздухе.

Кайл подполз к деревянной лошадке. Поднял ее. Дерево было холодным. Он прижал ее к груди, туда, где билось Сердце Тени и теплилась искра Лиры. Гимн Эхо еще звенел в его ушах, сливаясь с пульсацией Истока.

Он не стал Швом. Он был раненым учеником, едва удержавшимся на краю Бездны, заплатившим чудовищную цену за первый урок. Он сшил несколько микро-разрывов, покалечив себя. Он не остановил Пожирателей – он лишь заставил одного отступить, зашив за ним путь. И он потерял Эхо.

Но он сделал выбор. Он использовал силу Разрыва для Связи. Он понял цену стежка. Он почувствовал Узор – через боль и песню.

Он поднялся на ноги. Шатаясь, подошел к вратам Бездны. Абсолютная чернота снова была спокойной, лишь изредка мерцая отголосками далеких кошмаров. Он посмотрел на свой чернильный шрам на реальности. На лошадку в руке. На Первого Шва.

Он не знал, как спасти миры. Не знал, как стать Швом. Но он знал, что будет шить. Стежок за стежком. Разрыв за разрывом. Платя болью, платя собой. Пока Пожиратели не сотрут все. Или пока он не научится сшить саму дверь в их мир.

Он повернулся спиной к Бездне и посмотрел на темные проходы, уходящие вглубь кристаллической пещеры. Туда, где гудел следующий очаг Хаоса. Туда, где рваная ткань реальности ждала своей иглы и чернильной нити.

Первый урок был окончен. Дорога хирурга реальности только начиналась. С окровавленными пальцами и искалеченной душой, но с деревянной лошадкой – памятью о песне Целого – зажатой в костяной руке.

Он шагнул в темноту. Навстречу следующему разрыву. Навстречу боли. Навстречу долгу Шва.

Кайл стоял, вцепившись в деревянную лошадку, словно в спасительный якорь посреди шторма собственной боли. Мертвенно-синяя пыль Эхо холодно блестела на кристаллическом полу у его ног – горькая плата за первый урок. Адская пульсация в костяной руке сливалась с нытьем свежих трещин на коже, из которых просачивалась та же чернильная субстанция, что составляла его "нить". Каждая капля была каплей его силы, его сути, заплаченной за грубые швы на лике реальности.

Тишина святилища снова сгустилась, но теперь она звенела памятью гимна Эхо и визгом сшиваемых разрывов. Кайл поднял глаза на Первого Шва. Неподвижная фигура у сферы Истока казалась вечной частью пейзажа, но щели-глаза в капюшоне были теперь пристально обращены к нему. Не к его лицу – к его рукам. К чернильным подтекам на костяных суставах, к зажатой в пальцах деревянной лошадке.

– Ты заплатил, – возникло в сознании Кайла. Беззвучный голос Первого Шва был лишен осуждения или одобрения. Констатация. – Болью. Кровью души. Частью пути. Такова цена Иглы.

Кайл сглотнул ком в горле. Голос звучал хрипло, разбито:
– Он... Эхо... Это был единственный путь? Его жертва?..
– Выбор был его. Он был Эхом Песни. Песня требовала Голоса. Он стал Голосом. Теперь Песня – в тебе. В нити. В боли. Пауза. Беззвучный взгляд скользнул к мерцающему чернильному шраму, оставленному Кайлом на воздухе. Грубому, корявому, пульсирующему темным перламутром рядом с вечным, незыблемым покоем самого Шва. – Твой стежок... жив. Он болит. Но он держит. Это начало.

Начало? Кайл посмотрел на свои руки. Трещины сочились. Костяная рука горела. Он чувствовал пустоту там, где секунду назад бушевали ярость, отчаяние и вымученная надежда. Теперь осталась только ледяная усталость и горечь утраты. И все же... Гимн Эхо еще вибрировал где-то в глубине памяти, слабым, но неистребимым эхом. Он сжал деревянную лошадку. Холодное дерево внезапно отозвалось едва уловимым теплом – не физическим, а отголоском той самой Песни Целого, что пел ребенок. Как слабый радиосигнал из глубин космоса.

– Дорога хирурга – через раны мира, – продолжил беззвучный голос. Щели-глаза сместились к темным проходам, зиявшим в глубине кристаллической пещеры. Оттуда снова донесся далекий, ледяной звон – будто где-то в недрах лопался еще один гигантский кристалл. – Они идут. Чувствуют твои первые стежки. Чувствуют... слабость шва. Следующий разрыв ближе. Он больше. Он... кричит.

Кайл почувствовал это прежде, чем осознал. Новый прилив боли – не в руке, а в груди, где билось Сердце Тени. Не ярость, а резкая, режущая пустота, как будто там открывалась новая рана. Он увидел мгновенное видение: город, похожий на скопление гигантских кораллов, высеченных из розового кварца. По его улицам метались силуэты в ужасе. А над ними, раздирая небо, как гниющую ткань, зиял черный разлом. Из него уже выползали знакомые тени-голод, геометрические кошмары. И этот разлом... он резонировал с Раной в его груди. Он звал его. Требовал Иглы.

– Там... люди? – прошептал Кайл, стиснув зубы от новой волны боли. Трещины на его предплечье расширились, чернильная влага потекла гуще.
– Были. Становятся Ничем. Как твоя деревня. Как Эхо. Твой выбор: идти и шить... или дать им стать памятью в пыли. Голос Первого Шва был безжалостен. Но твоя нить... рвется. Ты истекаешь. Сначала... заладь свои трещины, носитель Раны. Узнай свою плоть как нить.

"Заладь свои трещины..." Кайл посмотрел на сочащиеся разрывы на своей коже. Он инстинктивно поднес к одной из них костяную руку. Прожилки ключа вспыхнули. Боль усилилась, став невыносимой. Он застонал. Но вместе с болью пришло... понимание. Чернильная субстанция – это не просто кровь. Это сила. Сила Сердца Тени, его Раны, вытекающая наружу из-за неумения ее удержать, сфокусировать. Как он фокусировал ее в Иглу? Через боль. Через волю. Через память о Песне.

Он закрыл глаза. Вспомнил последний крик Эхо. Вспомнил тепло искры Лиры. Вспомнил ритм гимна Целого. Он сконцентрировался не на том, чтобы остановить утечку, а на том, чтобы направить ее. Представил, как чернильная влага не сочится, а тянется из трещины тончайшей, упругой нитью. Как та нить, что сшивала разрывы. Как его собственная плоть и душа становятся тканью и нитью одновременно.

Агония! Казалось, его разрывают изнутри. Но он держал фокус. Стиснул лошадку Эхо так, что дерево затрещало. И... нить вытянулась. Тонкая, дрожащая струйка чернильной силы потянулась из трещины на его левом предплечье. Она была нестабильной, рвалась, но она была. Он поднес ее к краю трещины, к разорванной коже. Иглы не было – только воля. Он вплел кончик нити обратно в плоть, представив крошечный, аккуратный стежок, затягивающий разрыв.

Вопль вырвался из его губ. Это было в тысячи раз больше, чем шитье разрыва в реальности! Шить себя! Платить двойной ценой – силой и плотью. Но трещина... сжалась. Края кожи, пропитанные чернильной влагой, стянулись вокруг тонкого шва из той же субстанции. Боль утихла до глухого нытья. Утечка прекратилась. На предплечье остался тонкий, темный, мерцающий шрам – зеркальное отражение того шва, что он оставил на воздухе.

Он дышал, как загнанный зверь, весь в холодном поту. Одна трещина. Только одна. А их были десятки. А Сердце Тени в груди все еще ныло, призывая к новому разрыву в мире кораллового города. И Пожиратели уже там.

Он поднялся. Ноги дрожали, но держали. Он посмотрел на Первого Шва. На сферу Истока. На темный проход, откуда лился ледяной звон гибнущего мира.

– Я иду, – сказал он, и голос его был хриплым, но твердым. Он сунул деревянную лошадку за пояс, туда, где когда-то лежал медальон отца. Холодок памяти и теплышко Песни коснулись кожи. Его тени, обессиленные, но верные, поднялись с пола, обвивая ноги, как струйки дыма. Костяная рука все еще горела, но боль теперь была знакомой. Инструментом.

Он сделал шаг к темному проходу. Потом еще один. Он не оглядывался на Первого Шва. Он знал – вечный страж видел его уход. Видел его первые, корявые швы. Видел его боль. Видел цену.

Дорога хирурга реальности вела вглубь боли. К следующему крику разрыва. К следующему стежку чернильной нитью. Кайл Дар'Рен, Носитель Раны, Ублюдок Цикла, вошел в темноту, неся в себе гимн Эхо и тяжесть Иглы, которой ему предстояло сшить мир – или погибнуть, став величайшим Разрывом из всех.

---

Кристаллическая тишина пещеры сжалась вокруг Кайла, как холодные тиски. Каждый вздох резал легкие ледяной пылью, смешанной с запахом озона и... горечью утраты. Мертвенно-синяя пыль Эхо мерцала у его ног – немой укор. Его костяная рука пульсировала тупой, выворачивающей наизнанку болью, а трещины на коже, эти предательские шлюзы, сочились чернильной влагой – его собственной силой, утекающей впустую. Он сжал деревянную лошадку так, что тонкие щепки впились в ладонь. Едва уловимое тепло от нее, отголосок Песни Целого, было единственным якорем в море ледяного истощения.

-- Твоя нить рвется, носитель Раны, – беззвучный голос Первого Шва проник в его сознание, холодный и неумолимый, как скала. Щели-глаза в капюшоне были прикованы к чернильным подтекам на его руках. -- Зашей свои трещины. Или следующая дыра поглотит тебя прежде, чем ты увидишь ее.

Следующий разрыв. Тот, что в городе розового кварца. Кайл чувствовал его крик – острый, как стекло, зовущий из глубин пещеры. Резонирующий с Раной в его груди. Там гибли люди. Как в Рен’Даре. Как Эхо. "Твой выбор: идти и шить... или дать им стать памятью в пыли." Выбора не было. Только долг, выжженный болью и оплаченный кровью ребенка.

Он опустился на колени перед темным проходом, откуда лился ледяной звон гибели. Лошадка Эхо легла перед ним на холодный кристаллический пол. Его тени, обессиленные, поползли по полу, как лужицы жидкой ночи.

"Сначала... заладь свои трещины," – эхом звучали слова Шва. Заладь... собой. Как он зашивал разрывы реальности.

Он уставился на самую широкую трещину на левом предплечье. Края рваной кожи, пропитанные чернильной субстанцией, пульсировали. Это была не просто рана. Это был разрыв в его существе, в самой ткани его связи с Сердцем Тени. Утечка силы. Уязвимость, которую почуют Пожиратели в коралловом городе.

Он вцепился взглядом в сочащуюся черноту. Вспомнил. Вспомнил острие своей Иглы – сфокусированную ярость, скованную Песней Эхо. Вспомнил, как направлял силу, а не выпускал ее слепо. Здесь требовалось то же. Но иглой должна была стать его воля. Нитью – его плоть.

Он закрыл глаза. Отбросил остатки паники. Вдохнул глубоко, и в легкие ворвался не воздух, а Память:
Эхо, поющий гимн Целого, его глаза-звезды, вспыхнувшие перед жертвой.
Искра Лиры – последний уголек тепла в ледяной груди.
Ритм. Ритм сшивания. Ритм Песни.

Боль в костяной руке вспыхнула новым огнем. Он принял ее. Не как врага, а как инструмент. Как точильный камень для воли. Он сконцентрировался не на том, чтобы заткнуть трещину, а на том, чтобы превратить утекающую силу обратно в нить. В свою нить. Он представил, как чернильная влага не сочится, а тянется из разрыва – тонкой, упругой струйкой темного света. Как та нить, что сшивала реальность.

Агония была нечеловеческой. Казалось, его плоть рвут изнутри раскаленными клещами. Он застонал, сжимая лошадку до хруста дерева. По щекам потекли слезы, смешиваясь с чернильной влагой на коже. Но он держал фокус. Держал ритм Песни в уме. Держал образ Эхо.

И – нить вытянулась.

Тонкая, дрожащая, как паутина в шторм, струйка чернильной силы потянулась из трещины. Она была хрупкой, рвалась на капли, но она была. Его собственная сила, обузданная, направленная. Он поднес дрожащую костяную руку. Не для шитья – для наведения. Кончиком пальца он коснулся края разрыва. Вообразил не иглу, а саму волю как острие. Представил крошечный, невероятно точный стежок. Он вплел кончик чернильной нити обратно в рваный край своей плоти.

Вопль сорвался с его губ, оглушительный в кристальной тишине. Это было в тысячу раз мучительнее, чем шить чужую реальность! Шить себя значило рвать душу и тут же латать ее собственной вытянутой сутью. Каждый микрон стягиваемой кожи отзывался взрывом боли в сознании. Чернильная нить светилась тускло, сопротивляясь, но повинуясь его яростной концентрации. Края трещины, пропитанные той же субстанцией, начали медленно, неумолимо стягиваться вокруг вплетенной нити. Как магнитная пыль, притягивающаяся к раскаленному железу.

Когда стежок замкнулся, Кайл рухнул вперед, упираясь лбом в ледяной кристалл пола. Он задыхался. Все тело дрожало мелкой дрожью, как у раненого зверя. Но боль в предплечье из острой агонии сменилась глухим, терпимым нытьем. Утечка прекратилась. На месте разрыва остался тонкий, неровный шрам из застывшей чернильной субстанции – темный, мерцающий перламутром рубец, зеркальное отражение того шва, что он оставил на воздухе после битвы. Он касался его пальцами. Шрам был холодным и... живым. Частью его теперь.

Одной трещины. Только одной. А их зияло на нем еще с десяток. А Сердце Тени в груди билось тревожным набатом, призывая к гибнущему коралловому городу. Звон лопающихся кристаллов из темного прохода стал громче, отчаяннее. Там уже пировали Пожиратели.

Времени не было. Ни на отдых, ни на сомнения. Он поднялся. Ноги дрожали, но выдержали. В глазах стояла пелена от боли и слез, но взгляд, упавший на деревянную лошадку, был твердым. Он поднял ее. Там, где его пальцы впились в дерево, остались темные, чуть влажные отпечатки – его чернильная сила, впитавшаяся в память Эхо. Лошадка была уже не просто игрушкой. Она была камертоном Песни Целого. Якорем.

Он сунул ее за пояс, туда, где когда-то лежал медальон убитого отца. Холод дерева и слабый отзвук Песни коснулись кожи, странно успокаивая. Его тени, медленно стягиваясь с пола, как ртуть, обвили его ноги и спину – слабые, но готовые. Костяная рука все еще ныла, но боль была теперь знакомым топливом. Инструментом. Оружием хирурга.

Он бросил последний взгляд вглубь пещеры, на неподвижную фигуру Первого Шва и мерцающую сферу Истока. Щели-глаза в капюшоне, казалось, провожали его. Без надежды. Без осуждения. С холодным любопытством Вечности, наблюдающей за муравьем, взявшимся тащить гору.

Кайл Дар’Рен, Носитель Раны, Ученик Боли, развернулся и шагнул в черный зев прохода. Холод тьмы охватил его, но внутри горел новый огонь – не ярости, а ледяной, отчаянной решимости. Впереди звенел крик разрыва, вонзался в его Сердце. Впереди ждал новый очаг Хаоса, новые жертвы, новая операция на теле реальности. Он шел навстречу, сжимая в душе гимн Эхо и тяжесть Иглы, выкованной из его собственной плоти и боли. Дорога хирурга только начиналась. И платить предстояло за каждый стежок.