Человек без имени

Ветер лениво шевелил высокие стебли риса. Солнце пробивалось сквозь пелену утреннего тумана, и тишина в долине была почти святой. На окраине поля, под тенью засохшего дерева, сидел человек. В руках он держал старую тяпку. Спина его была согнута, а лицо скрывала широкополая соломенная шляпа.

Его звали Джин. По крайней мере, так он представился, когда впервые появился в этой деревне три года назад. Грязный, измождённый, с раной на боку и мёртвыми глазами. Тогда староста хотел прогнать его, но монах из местного храма сказал:

— Этот человек уже в аду. Пусть попробует выбраться.

С тех пор Джин работал молча, ел мало, говорил редко. Он никогда не просил, но всегда благодарил. Никто не знал, откуда он пришёл. Никто не спрашивал. В деревне Сасэки не задавали лишних вопросов. Особенно тем, чьи глаза порой были слишком пустыми.

— Эй, старик, ты опять заснул! — крикнул мальчишка, лет десяти. — Солнце уже высоко!

Джин приподнял голову. Тонкая нить слюны тянулась от его губ к колену, а тяпка всё ещё лежала в руках. Он медленно смахнул каплю пота с лба и выдавил слабую улыбку.

— Прости, Кэнта… Эти кости уже не такие крепкие, как раньше.

— А ты и раньше не бегал! — фыркнул мальчик и убежал обратно к рабочим.

Джин посмотрел ему вслед. В этом мальчишке было слишком много жизни. Слишком много света. Он напоминал ему… кое-кого. Давным-давно. В другой жизни.

Он снова взялся за работу. Тяпка резала землю, как нож кожу. Ритмично, бесконечно. Джин любил это занятие. В земле не было лжи. В земле никто не кричал. Никто не умолял о пощаде. Она принимала всё — пепел, кровь, надежду — и молчала.

К вечеру он пошёл к храму. Как всегда — в одиночку. Он ставил чашу с варёным рисом перед статуей Каннон и кланялся трижды. Не ради благословения. Не ради прощения. Просто — чтобы что-то чувствовать.

Монах Оцу сидел на ступенях, пил зелёный чай и смотрел на закат. Он не сказал ни слова, когда Джин сел рядом. Они сидели молча, наблюдая, как солнце тонет в горах.

— Сегодня ты выглядишь ещё более мёртвым, чем обычно, — наконец произнёс Оцу.

— Значит, я жив, — ответил Джин.

Монах усмехнулся.

— Ты когда-нибудь расскажешь, кем был?

Джин посмотрел на свои руки. Сухие, мозолистые. Но память тела не забывает. Он мог бы вырезать человеку сердце за три удара. Мог бы расчленить пятерых, не пролив на себя ни капли крови. И мог бы сделать это даже сейчас.

Он сжал ладони и закрыл глаза.

— Нет.

Наступила тишина. Только ветер качал бамбуковые колокольчики под крышей храма.

— Слышал новости, — сказал Оцу. — Говорят, в западной провинции кто-то вырезал целую деревню. Без единого выстрела. Местные думают, это ёкай. Но я слышал другое.

— Что именно?

— Следы были человеческими. Оставлены босыми ногами. А тела… были разрублены с точностью хирурга. Словно демон с катаной.

Джин не ответил.

Монах наклонился ближе.

— Если ты хочешь, чтобы прошлое осталось мёртвым — оно не согласится. Оно будет искать тебя. Оно уже рядом.

Джин встал. Медленно, как старик. Но в его взгляде на мгновение промелькнуло нечто иное. Сталь. Угроза. Страх? Нет. Решимость.

— Тогда я должен копать глубже. Может, оно и вправду сгниёт, если закопать достаточно глубоко.

Он ушёл, оставив монаха в одиночестве.

Когда Джин вернулся домой, в его хижине на полу лежала ворона. Её горло было перерезано. На шее — подвешен красный шнурок. Такой оставляли только те, кто охотился на старых воинов.

Он медленно закрыл дверь.

Тихо. Без паники.

Потом снял соломенную шляпу.

И впервые за семь лет — открыл ящик под полом.

Там, в чёрной обёртке из шелка, лежала она.

Катана. Без имени.

Клинок, отразивший сотни смертей.

Клинок, от которого не отмыться.

Рэндзиро…

Имя, которое он забыл произносить, дрогнуло на языке, как проклятье.