Сердце скверны

Тьма жидкая и пульсирующая. Она втекала в уши, забивала нос сладковатой вонью паленого мяса и железа, давила на веки. Боль. Она вернулась первой — тупым, разлитым гудением в висках и острым, жгучим ножом в плече. Светозар застонал, пытаясь вдохнуть, но воздух обжег его легкие гарью. Он открыл глаза. Мир плясал в дымке отблесков пожара. Косые тени обугленных срубов тянулись к нему, как пальцы мертвецов.

Он лежал на земле, щекой прижатый к чему-то твердому и холодному — обломку порога? Липкая влага смешивалась с пеплом под его щекой. Кровь... Моя?.. Или... Мысль прорезала туман, острая и беспощадная. Дом... Алёна... Отец... Мать... Образ сестры, зажатой под рухнувшей балкой, вспыхнул в сознании ярко и мучительно. Всё… Конец… — пронеслось в голове, сливаясь с гулом в ушах, погружая в трясину отчаяния.

Внезапно — резко, грубо, как удар по лицу — всё смолкло. Тишина оборвала кошмар. Тень. Плотная, чёткая, совсем не такая, как пляшущие от огня призраки. Она упала на него сверху, холодная и безмолвная, словно вырезанная из самой ночи. Человеческая? По форме — да. Но в ней было что-то... не так. Слишком густая. Неестественная… Она легла поверх пепла памяти, не просто прервав, а насильно вытеснив ужас — и посеяв новый, леденящий, незнакомый.

Светозар напряг мутное зрение. Над ним стояла фигура в доспехах. Темный металл, покрытый шрамами и странными, будто выжженными, знаками, сливался с кожей, обтягивавшей тощее тело. На плечах — наплечники, напоминавшие оскаленные черепа. Лица не было видно — его скрывал глухой шлем с узкими прорезями, из которых струился слабый, синеватый отсвет, как у гнилушек в болоте. В одной руке фигура держала длинный, изогнутый кинжал с темным лезвием, в другой — предмет, от которого веяло нечеловеческим холодом даже сквозь боль и дым. Камень. Гладкий, чуть крупнее кулака, мертвенно-бледный, с глубинным сине-фиолетовым свечением, будто под ним тлели угли в могиле.

В голове Светозара сразу всплыло то, как их называли: «Нукеры Хана».

Фигура склонилась, шлем почти коснулся лица Светозара. Из-под него донеслось бормотание — гортанные, древние звуки, лишенные смысла для Светозара, похожие на шипение змей или скрежет камней под землей.

Чужая рука в грубой, черной перчатке схватила Светозара за волосы, грубо приподняв его голову. Боль пронзила шею. Он попытался вырваться, но тело не слушалось, мышцы горели свинцовым пламенем. Синие щели шлема уставились в его глаза. В них не было ничего — ни злобы, ни любопытства. Только холодная оценка материала.

Бормотание усилилось, превратившись в настойчивое, ритмичное заклинание. Слуга Хана отбросил кинжал, который с глухим стуком воткнулся в доски моста рядом. Свободной рукой он резко дернул вниз ворот рубахи Светозара, обнажая рану на плече — глубокую, рваную, сочащуюся темной кровью. Затем он поднес Камень. Морозное сияние усилилось, заставляя кожу Светозара покрываться мурашками. От камня исходил тихий, навязчивый шепот: Голод... Пустота...

Нукер поднял свой же кинжал. Лезвие блеснуло тускло в отсветах пожара. Он провел им по собственной ладони, обнажая черную, густую жидкость, больше похожую на смолу, чем на кровь. Этой субстанцией он начертил на поверхности Камня сложный, извилистый знак.

Камень дрогнул. Сине-фиолетовый свет внутри него вспыхнул яростно, болезненно ярко. Заклинание достигло пика — резкое, пронзительное шипение говорило об этом. Он с силой прижал Камень к ране Светозара.

Боль! Невыносимая! Светозар закричал, но звук застрял в пересохшем горле. От точки соприкосновения Камня с раной по его телу мгновенно расползлись сине-фиолетовые жилы — ядовитые реки, пульсирующие тем же нездоровым светом. Они горели, выжигая изнутри. Он почувствовал, как что-то чужое, липкое и холодное, вползает в его кровь, в мышцы, в мысли. Его гнев, его боль, его месть — все это вдруг стало топливом для этого вторжения. В ушах появился гул: ПУСТО! ГОЛОД! СЛУЖИ!

Зрение помутилось, окрасившись в багровые и фиолетовые тона. Он чувствовал, как его «я» растворяется, замещается ледяной, ненасытной пустотой. Нет... Не... стать... ими... — последняя искра сознания отчаянно металась в наступающем мраке.

Внезапно — из густого дыма за спиной нукера метнулась тень. Быстро, как стрела. Тускло мелькнуло тяжёлое лезвие. Раздался глухой, костный хруст, смешанный со звуком рвущейся брони и ткани.

Рука слуги Хана — та самая, что держала Камень у раны Светозара — взметнулась в воздух, отсеченная по запястью. С глухим шлепком упала на землю рядом со Светозаром. Пальцы в перчатке еще судорожно сжимали Камень, который погас, как задутая свеча.

Скрипучее заклинание оборвалось на пронзительном нечеловеческом визге. Нукер дернулся всем телом, как марионетка, у которой перерезали нить. Он резко обернулся, от этого его шлем скрипнул на шее.

Из клубов дыма шагнула фигура. Не высокая, но широкая в плечах, закованная в потрепанные, но крепкие доспехи из тусклого металла и толстой, просмоленной кожи. На голове — простой шлем с наносником, из-под которого горели глаза — не молодые, изборожденные морщинами, но острые, как кремень, и полные неукротимой ярости. В его руках был тяжелый боевой топор, на лезвии которого стекала черная, маслянистая жидкость. Он стоял в боевой стойке, готовый к следующему удару.

— Довольно! — прогремел низкий и хриплый голос воина, от которого дрогнул воздух. — Хватит загрязнять эту землю!

Слуга Хана издал еще один пронзительный, неестественный визг. Он отшатнулся, прижимая уцелевшую часть запястья к груди. Синие щели шлема метнулись от нападавшего к Светозару, в теле которого сине-фиолетовые жилы все еще пульсировали, но уже хаотично, лишенные направляющей воли. Взгляд, обращенный к Светозару, казалось, впивался в него с новой, жадной интенсивностью.

Фигура нукера дрогнула, стала нечеткой, словно растворяясь в клубах дыма и тенях от пылающих развалин. Оттуда, из самой дымной завесы, донесся шипящий, многослойный шепот, казалось, звучащий отовсюду сразу:

— Запомни... Воин... Он... будет... наш... Мы... вернемся... за ним...

И тень исчезла. Остался только запах гари, крови и чего-то мерзко-сладкого, да отрубленная рука, лежащая рядом со Светозаром, пальцы окоченело сжимали погасший Камень.

Воин не стал его преследовать. Он резко повернулся к Светозару, опустив топор, но не выпускал его из рук. Его взгляд скользнул по ране, по пульсирующим сине-фиолетовым жилам, расходившимся от нее по руке и груди, по отрубленной кисти с Камнем. Его лицо исказила гримаса не то отвращения, не то горького понимания.

— Чертовы шаманы... — прохрипел он. — Лютая скверна.

Он наклонился, грубым движением высвободил Камень из окоченевших пальцев отрубленной руки. Тот был холодным, как гробовая плита, и неестественно тяжелым для своего размера. Воин сунул его за пояс. Его взгляд вернулся к Светозару, к его глазам, в которых еще плескался остаток осознания, смешанный с животным ужасом и все той же невыгоревшей яростью. — Вижу, не всю душу выжгли.

Он грубо схватил Светозара за здоровое плечо.

— Ну, парень, выбор невелик. Сгниешь здесь как собака... или встанешь. И научишься с этой дрянью внутри жить. И бороться с теми, кто ее в тебя влил. Выбирай быстро, у этих шакалов нюх хороший.

Боль от прикосновения и резкий голос встряхнули Светозара. Он попытался сфокусироваться на лице воина — жестком, обветренном, со шрамом через бровь. Ни доброты, ни жалости. Только сталь и усталость. И... понимание? Понимание того ада, что теперь бушевал в Светозаре.

— В... встать... — выдохнул Светозар, скрипя зубами от боли. Воля и жажда мести. Последние нити, связывающие его с жизнью. Единственное противоядие от всепоглощающей пустоты Скверны, уже точившей его изнутри.

— Значит, встаем, — бросил воин, без тени поощрения.

Он потянул Светозара с неожиданной силой.

— Держись. Иди за мной. И не вздумай помирать по дороге. Пока не научишься с этим камнем в душе воевать. — Он кивнул в сторону за пояс, где лежал артефакт. — Эта зараза теперь часть тебя.

Светозар, шатаясь, встал на ноги. Каждое движение отдавалось огненной болью в плече и ледяным сверлением в жилах. Шепот Камня, теперь спрятанного, но не умолкшего, сливался с шепотом Скверны в его крови: Голод... Пустота... Разрушай... Но сквозь этот адский хор пробивался новый звук — тяжелые, уверенные шаги воина, уходящего от пылающих развалин Берестеня в сторону черного леса. За ним, спотыкаясь, двигался Светозар. В груди, рядом с ледяной пустотой утраты, поселилась другая тяжесть — каменная, ненасытная. И единственным светом в этом мраке был гневный отсвет в глазах старого воина, ведущего его на войну. Войну, которая теперь была у него внутри и снаружи.