Пролог: Вновь мучение и вечная тьма

Октябрьский холод пробирал до костей, проникая сквозь потрепанную куртку, купленную три года назад на распродаже в дешевом магазине. Такие вещи обычно выдерживали не больше сезона, но у него не было выбора — приходилось растягивать срок службы каждого предмета гардероба до предела возможностей. Ветер усиливался, принося с собой мерзкую морось — ни дождь, ни туман, а нечто промежуточное, облепляющее лицо влажной пленкой, от которой невозможно было избавиться.

Серые многоэтажки, обветшалые заборы, разбитый асфальт под ногами — унылый пейзаж спального района на окраине города. Место, где мечты приходят умирать. Он шел, опустив голову, пытаясь сконцентрироваться на простом ритме шагов, чтобы не думать о прошедшем дне. Очередная смена в забегаловке "У Петровича" — двенадцать часов на ногах, вонь фритюра, въедающаяся в кожу, брезгливые взгляды посетителей и постоянные придирки менеджера.

"Ты опять неправильно расставил стулья", "Почему так долго протираешь столы?", "Клиент жалуется, что в его заказе не хватает соуса" — бесконечный поток мелочных претензий, от которых хотелось выть.

Пять лет назад, получая диплом, он представлял свою жизнь совсем иначе. Хорошая должность, уважение коллег, достойная оплата труда. Какая ирония — человек с высшим образованием, вытирающий столы после свиноподобных посетителей забегаловки третьего сорта.

***

Школьные годы всплыли в памяти непрошеной волной тошнотворных воспоминаний. Коридоры, где он старался прижиматься к стенам, надеясь стать невидимым. Туалеты, куда боялся заходить на переменах. Учителя, смотревшие сквозь него, будто он был призраком.

"Эй, ботан, куда собрался?" — голос Виталика, школьной "звезды", до сих пор звучал в ушах. Виталик — накачанный придурок с мозгами амебы, но с отцом-бизнесменом. Именно ему принадлежала идея запереть его в школьном шкафу на целый день. Или та история с унитазом и записью на телефон, которую потом показывали всей параллели...

Годы унижений сформировали в нем странную смесь страха и ненависти. Страха перед людьми и ненависти к самому себе за этот страх. Как он ненавидел свою неспособность дать отпор, сказать что-то язвительное, ударить в ответ! Вместо этого — опущенный взгляд, сгорбленные плечи, попытки быть незаметным.

После школы стало не легче. Собеседования, на которых его мягкий голос и неуверенные ответы воспринимались как признак профнепригодности. "Мы вам перезвоним" — универсальная формула отказа, которую он слышал десятки раз. Никто не перезванивал.

***

Погруженный в эти мысли, он не заметил фургон, медленно ехавший следом. Не услышал, как открылась дверь. Почувствовал лишь резкий удар по затылку, от которого в глазах вспыхнули белые искры, а затем наступила темнота.

Очнулся он от ощущения холода. Бетонный пол, сырые стены, тусклая лампочка под потолком. Запах плесени и чего-то металлического — крови? Попытка пошевелиться вызвала волну боли — руки и ноги были привязаны к металлическому стулу, вгрызавшемуся в кожу острыми краями.

— О, наш гость очнулся, — произнес хриплый голос где-то справа.

В поле зрения появилось лицо — обычное, ничем не примечательное. Мужчина лет сорока, с залысинами и маленькими глазками, вполне мог бы быть офисным клерком или продавцом в магазине электроники. Абсолютно будничная внешность, если бы не выражение глаз — холодное, изучающее, как у энтомолога, рассматривающего насекомое перед тем, как приколоть его к пробковой доске.

— Ты, наверное, задаешься вопросом, почему ты здесь? — мужчина улыбнулся почти доброжелательно. — Ничего личного. Просто так сложились обстоятельства. Ты шел один, в безлюдном месте, поздним вечером. Подходящий момент, подходящий объект.

Из темноты появился второй человек — выше, крупнее, с бритой головой и массивными татуировками на шее.

— Хватит пиздеть, Михалыч, — прорычал он. — Давай начинать, у меня еще дела сегодня.

— Всегда ты торопишься, Витя, — с легким укором ответил первый. — Это ведь искусство. К нему нельзя подходить второпях.

Витя лишь хмыкнул и достал из-за спины небольшой металлический чемоданчик. Звук щелчков замка отозвался леденящим холодом где-то в животе пленника.

— Пожалуйста... — прошептал он. — Я ничего вам не сделал...

— Конечно, не сделал, — мягко согласился Михалыч. — В этом и прелесть. Чистый холст для нашего... эксперимента.

Витя раскрыл чемоданчик, и в тусклом свете блеснули инструменты — скальпели, щипцы, иглы разных размеров. Каждый предмет был аккуратно уложен в бархатное ложе, как дорогие столовые приборы.

— Начнем, пожалуй, с классики, — Михалыч взял самый маленький скальпель. — Кончики пальцев — средоточие нервных окончаний. Удивительно чувствительная область.

Первый надрез был аккуратным, почти хирургическим. Кожа на подушечке указательного пальца разошлась, обнажая розоватую плоть под ней. Боль пришла не сразу — сначала было лишь жгучее ощущение, словно от прикосновения к раскаленной плите. А затем — взрыв, заставивший его закричать так, как он никогда в жизни не кричал.

— Отлично, — Михалыч кивнул, будто профессор, одобряющий ответ студента. — Теперь давай попробуем что-нибудь поинтереснее.

Витя вытащил плоскогубцы и, не дожидаясь указаний, схватил ими ноготь на большом пальце жертвы.

— Медленнее, — скомандовал Михалыч. — Медленнее, чтобы он прочувствовал каждый миллиметр.

Невыносимая, ослепляющая боль затопила сознание, когда ноготь начал отделяться от ложа. Это было похоже на то, как если бы каждый нерв в теле одновременно загорелся. Крик перешел в животный вой, а затем в хрип — горло уже не справлялось с попытками выразить эту агонию.

— Видишь, как интересно устроен человек, — продолжал рассуждать Михалыч, пока Витя методично переходил к следующему ногтю. — На определенном уровне боли теряется способность кричать. Но сознание еще цепляется за реальность. Удивительно, правда?

Часы сливались в одну бесконечную пытку. Они чередовали методы — то нежное, почти ласковое снятие кожи тонкими полосками, то грубое дробление суставов молотком. Крики давно стихли, оставив лишь беззвучное шевеление губ и глаза, расширенные до предела.

В какой-то момент Михалыч приблизил свое лицо вплотную и прошептал:

— Знаешь, в чем разница между нами? Ты всю жизнь был жертвой. Даже сейчас, даже здесь — ты просто жертва. Ты никогда не брал то, что хотел. Никогда не причинял боль тем, кто заслуживал её. Всегда был слабым, ничтожным, незаметным. И умрешь таким же — никем.

Эти слова проникли глубже, чем любой из инструментов. Потому что были правдой. Всей его жалкой, никчемной жизни суть — быть жертвой, быть тем, кого используют и выбрасывают.

Когда Витя раскаленным прутом коснулся обнаженной плоти на бедре, он уже почти не чувствовал боли. Что-то внутри него сломалось — не тело, а нечто более фундаментальное. Словно сама душа треснула, как тонкое стекло.

В этот момент его переполнила абсолютная, чистая ненависть. К своим мучителям. К одноклассникам, издевавшимся над ним. К родителям, никогда не защищавшим его. К обществу, отвергавшему его на каждом шагу. К богу, если он существовал и допускал такой мир. К самой жизни — несправедливой, жестокой, бессмысленной.

— По-моему, он уже не с нами, — хмыкнул Витя, заметив остекленевший взгляд. — Может, заканчивать пора?

— Да, пожалуй, — согласился Михалыч. — Нет смысла продолжать, когда субъект уже не воспринимает происходящее.

Последнее, что он почувствовал в своей земной жизни — холодное лезвие, аккуратно вскрывающее сонную артерию. Удивительно, но это прикосновение показалось почти нежным после всего, что было раньше. Теплая влага растекалась по шее, и с каждым ударом сердца из тела уходили силы.

"Я ненавижу вас всех", — это была его последняя мысль. Не мольба о пощаде, не сожаление о несбывшемся, даже не страх перед неизвестностью. Только чистая, кристаллизованная ненависть — единственное чувство, которое он уносил с собой.

***

Темнота. Не такая, как бывает ночью или в темной комнате. Абсолютная, всепоглощающая темнота, в которой не существовало ни верха, ни низа, ни пространства как такового.

Он парил в этой пустоте, больше не чувствуя ни боли, ни холода, ни страха. Только странное спокойствие — не умиротворение, а скорее оцепенение, как у змеи перед броском.

"Значит, так выглядит смерть," — подумал он. Ни рая, ни ада. Просто пустота. Почему-то эта мысль вызвала у него не отчаяние, а горький смешок. Даже в посмертии его обделили — ни райских кущ, ни адских мучений. Только чернота и одиночество.

Но постепенно в этой тьме начало проявляться нечто — не свет, не звук, а словно... присутствие. Кто-то или что-то наблюдало за ним из глубин этой пустоты. И это присутствие несло с собой обещание.

Обещание силы. Обещание возможности. Обещание реванша.

Человек, который всю жизнь был ничем, теперь получал шанс стать... чем-то большим. Тьма вокруг него начала пульсировать, словно живое существо, и в этой пульсации проступали контуры того, что вскоре изменит его навсегда.

Система Лабиринта Мучеников ждала своего хозяина.