По тонкой грани

Букеты в Корусанте были искусством, почти что инженерным чудом. Цветы, никогда не знавшие настоящей почвы, росли в гидропонных садах под искусственным светом, их аромат был тщательно синтезирован, а стойкость – доведена до такого совершенства, что чахнуть они начинали спустя недели как их сорвали.

Сатила любила бывать в кругу цветов, собирать не просто букет, а целую композицию, для нее это был особый ритуал, сродни медитации, но даже в медитации она не испытывала такого умиротворения, как при сборе своей композиции. Но ни в этот раз, сейчас это было формальностью и ей не терпелось покончить с этим. Для своего падавана, она собрала букет из строгих синих соцветий – холодных, элегантных, лишенных навязчивой сладости. «Подходяще», подумала она вдыхая это приятное не имеющее изъянов, как и достоинств аромат, глядя на свое отражение в блестяще белой упаковке, связанной в бант голубой лентой. Ни капли тепла, лишь соблюдение приличий.

Дверь в палату Оби-Вана открылась беззвучно. Падаван лежал, полуприподнявшись на подушках, взгляд его, устремленный в окно на багрянец заката, был отстраненным, на лице легкая улыбка. Увидев ее, он, казалось, удивился, а рот собрались в прямую линию.

– Падаван Кеноби. – Она встала у порога, натянув на губы улыбку.

– Пока еще рыцарь Фиэра. – Он попытался колко подмигнуть, но жест вышел вымученным, усталым. – Не ожидал вас увидеть.

Сатила сделала несколько шагов вперед, поставила букет на прикроватный столик с чуть большей резкостью, чем планировала. Цветы закачались.

– Извини, пришла бы раньше, да совет задержал. Как ты? Надеюсь, идешь на поправку.

Она не села. Стояла у койки, выпрямившись, как на параде, руки за спиной были сцеплены в замок. Она стояла близко, и Оби-Ван уловил запахи множества видов цветов, создававшие вокруг нее не резкий, а на удивление не навязчивый, нежный аромат.

– Что обсудили с советом? – спросил он, но по взгляду считался другой вопрос: «Зачем ты здесь?»

Сатила вдохнула. Готовые, отрепетированные перед зеркалом слова – о недоразумении, о стечении обстоятельств, – застряли в горле. Вместо них прозвучало нечто иное, более жесткое, злорадное.

– Твое дальнейшее обучение. Совет рассмотрел инцидент, произошедший в тренировочном зале, и постановил, что я по-прежнему, остаюсь твоим учителем, а также дал рекомендации касательно дальнейшего обучения. – Глаза ее скользнули по бинтам на его боку, по синяку на скуле оставленным от рукояти меча. Внутри что-то неприятно сжалось, она ненадолго запнулась. – Ошибки были допущены с обеих сторон, и я надеюсь, что мы оба извлекли из этой ситуации выводы.

- Да, что вы говорите? Напомните, кто кого впечатал в стену?

Сатилу словно хлестнуло по лицу. Она инстинктивно выпрямилась, пальцы непроизвольно сжались в кулак.

«Он осмеливается? После того, как он…» – Она заставила себя сделать шаг назад, попытаться отпустить услышанное.

- Я буду следить за тем, чтобы эта ситуация более не повторилась.

- Сантиметры отделяли вас от убийства, поэтому, извините, но верится в это с трудом.

Гнев начал переполнять её, но она старалась говорить холодным, безучастным голосом.

- Напоминаю, что прежде, именно ты занес меч для удара по безоружному, тем самым ты не только создал угрозу для моей жизни, но и предал идеалы ордена.

- Моя вина в моей любознательности, я хотел увидеть, насколько далеко вы зайдете, прежде чем признать, что вы, рыцарь, в чем-то можете быть хуже меня, падавана. Вам ничего не угрожало, меч был учебный. Но вы зашли куда дальше, чем я мог предположить. Неужели вам настолько была противна мысль проиграть, что вы воспользовались мощью темной стороны?

Тело сковало дрожь, ей был противен взгляд этих осуждающих глаз.

- Это не так. Я потеряла контроль, на мгновение. Но это не было проявлением темной стороны, это не делает из меня её адепта… Ты спровоцировал меня. Ты!

- Я сражался с одним из её адептов, я знаю, как она проявляется, поверьте мне это была она. Вы ходите по тонкой грани, но еще не поздно все исправить, если перестанете обвинять всех кроме себя и признаете проблему, позволите помочь…

Она не желала это слушать, хотелось выбежать отсюда, запереться в своей комнате, но гордость не позволила. Сатила от злости скинула со столика букет. Цветы рассыпались по полу. Потрескались.

- Всё то, ты знаешь. А что с Квай Гоном? Где он?! Почему ты его не спас. Ты вернулся, он нет ты только с можешь, что кичиться этим: «Я сразил лорда-ситха. Я знаю о темной стороне все. Я самый могучий джедай в ордене, смотрите, как я унижаю эту глупую недоучку, она ещё думала чему-то меня учить, пусть дальше гниет в своем архиве! Я лучше знаю!» - Из красиво уложенной короткой косы, выбились пряди длинных волосы. – Ничего ты не знаешь. Не надо делать вид, что ты меня понимаешь. – Каждое её слово было полно яда, что должны были отравить его. Она ожидала, что он накричит на её в ответ, опустится до её уровня, тем шокирующе для неё было понять, что они не возымели никакого эффекта.

Он не произнес ни слова, лишь продолжал смотреть, и взгляд его, наполненный ни осуждением, а жалостью, сказал больше, чем могли сотни слов. Им он, невольно, унизил её сильнее, чем в поединке, ей стало до жути стыдно за себя. Она поспешила отвернуться к двери, почти, что, побежав туда, но на пороге, остановилась, и не оборачиваясь, проговорила:

- Решение совета обсуждению не подлежит. Твое обучение начнется, как только тебя выпишут. И мы больше не будем затрагивать эту тему. – Она выдержала паузу, затем произнесла тихим голосом. – Выздоравливай.

Лица не было видно, но Оби-Вану почему-то казалось, что в её длинных трепещущих ресницах блеснули слёзы. Она вышла, беззвучно закрыв за собой дверь. Падаван встал с кровати, медленно, превозмогая боль, наклонился и стал собирать один за другим, разбросанные по полу цветы, и думал:

«Она права, я не смог спасти вас, мастер Квай-Гон, но я обещаю, что попытаюсь помочь ей. Она ступает по очень тонкому льду, но её ещё не поздно спасти.»