Ненавижу окна.

Ненавижу окна.

Особенно эти — с отпечатками жирных пальцев внутри, с разводами от дождя снаружи. Они всегда были грязными, как будто пыль впиталась в стекло. Тогда я сидел за столом, а та девочка сидела на подоконнике, свесив ноги наружу. Её ресницы и даже волосы слипались от слез. Ныне я ненавижу, когда люди плачут, но тогда меня бесило другое — её кроссовок, который она не сняла после школы, оставил грязные следы на моей половине комнаты.

— Если прыгнешь вниз головой, — начал я, — шансы выше. Череп разобьётся быстрее, чем успеешь понять. Шея сломается. Это как... — я прищурился, осматривая её покрытую следами множества подошв спину, — как оборвать провод технике. Спинной мозг рвётся, и боль не успевает дойти до мозга. Моментальная смерть.

Она всхлипнула, сжав пальцами край окна.

— А если... если не получится? — спросила она, в голос прорвался детский страх.

— Тогда останешься калекой. Сломанный позвоночник, раздробленные кости — будешь десятилетия гнить в больнице. Но если цель — смерть, то углу падения желательно быть под девяносто градусов. Не отклоняйся. И не вытягивай руки.

Она повернулась ко мне. Лицо её было мокрым и красным. Руки как-то сами собой потянулись к влажным салфеткам.

— Ты... ты даже не попытаешься меня остановить? — её голос дрогнул.

Я посмотрел на её руки — липкие от слёз, с чёрной каёмкой грязи под ногтями, на её растрёпанные волосы, в которых застряли сухие ветки.

И медленно ответил:

— Признаться честно… После всего, что сделала, ты мне противна.

Её глаза расширились. Не от ужаса, нет — от оскорбления. Как будто она ждала чего угодно, но не этого.

— Ты слушаешь меня и думаешь, что я должен тебя отговаривать? Серьёзно?

Она замерла. Потом резко повернулась к окну.

— Ты не остановишь меня. — повторила она, но теперь это звучало как приговор.

— Главное — падать на голову, — в очередной раз повторил я, отворачиваясь.

Тишина.

Потом послышался скрип — она приподнялась, цепляясь за раму. Я не обернулся.

Не сразу.

Только когда хлопнула форточка, сорванная порывом ветра, я подошёл к окну и высунулся наружу.

***

А за окном — ничего.

Нет, не совсем ничего. Снег.

И метель — недостаточно сильная, чтобы полностью скрыть горизонт, но достаточно плотная, чтобы превратить пейзаж в размытое, белесое марево.

Бесконечные белые просторы уходят вдаль, растворяясь в серой мгле. Ни домов, ни дорог, ни даже смутных силуэтов людей — только равнина. Она кажется плоской, но приглядевшись, понимаю: местами поверхность искривлена.

Я замираю у окна, цепляюсь за подоконник. Стекло выбито, и ледяной ветер бьёт в лицо колючей крупой. Но я почти не чувствую холода — только оцепенение, глухую, тяжёлую пустоту внутри.

Где город?

Вопрос бессмысленный — его нет. Или он где-то там, под сугробами. Потому что судя по тому, что вижу, большая часть моего дома закопана этим же снегом, ведь живу я на пятом этаже, а сейчас поверхность на улице всего в пол метра от окна.

Здание закопано.

Хотя, и это странно: должны быть здания выше моего. Но их невидно.

Я отшатываюсь от окна, едва не спотыкаюсь о неровный пол. Получается, спускаться бесполезно, ведь входная дверь подъезда завалена. Кажется, будто это какой-то розыгрыш. Меня вытащили из квартиры, унесли на полюс? Также это значит… значит, что всем людям с нижних этажей придётся искать выход на этажах выше.

Зажмуриваюсь, пытаясь выдавить из себя хоть каплю здравого смысла. Голову, после осознания всех событий, встряхнуло, как снежный шар. Может, это всё-таки сон? Галлюцинация? Отголоски пережитого вчера стресса? Но холодный ветер слишком реален — он обжигает щёки, заставляет слезиться глаза. Снежинки врезаются в кожу, как крошечные иглы.

Взгляд скользит по подоконнику: по снегу, по осколкам стекла. И снова выглядывает на улицу.

Чем разбило окно?

Мысль появляется внезапно. Я оборачиваюсь, вглядываюсь в осколки на полу.

И тогда замечаю ветку. Подхожу ближе, чтобы рассмотреть её.

Она лежит на полу, занесённая порывом. Толстая с идеально гладким срезом — как будто её отсекли лазером. Ни зазубрин, ни рваных краёв, ни следов удара или давления. Просто ровная линия.

Недалеко от моего окна должно стоять дерево, действительно так. И если предположить, что это его ветка, то…

Сглатываю.

Отступаю от окна, спина упирается в стену. В ушах — глухой, нарастающий гул. Нужно выбираться. Сидеть в квартире — значит ждать, пока сюда начнут ломиться люди с нижних этажей, с перекошенными от ужаса лицами.

Я резко выдыхаю, отталкиваюсь от стены и шагаю к входной двери. Открываю её: каждый замок, каждый засов. Передо мной предстаёт пустой коридор. Ни души. Возможно, все убежали вниз, надеясь спастись? Может я ошибся в том, что там нет выхода?

И тут же дом снова сотрясается.

В любом случае, неважно. Главное — покинуть это здание быстрее.

Быстро наклоняюсь, натягиваю ботинки, надеваю рюкзак.

Плечи напрягаются под тяжестью рюкзака, когда я возвращаюсь к окну. Беру из шкафа футболку — скидываю ею с подоконника все осколки. Открываю створку.

Одним движением перекидываю ногу через подоконник, цепляюсь за раму. Глаза щурятся от белой пелены, но я всё равно вижу — внизу, прямо под окном, снежный склон. Рыхлый, неровный, но спуск возможен.

«Главное — падать на голову», — раздаётся за спиной голос.

И сердце замирает.

Снег, гонимый ветром, залетает в рукава и тает там на коже. Я не прыгаю. Медленно сползаю вниз, до последнего цепляюсь за раму.

Я ненавижу окна.

Особенно — смотреть из них вниз.

Не потому, что боюсь высоты. Нет. Я боюсь того, что увижу внизу.

Каждый раз, когда подхожу к подоконнику, мне кажется, что там, на асфальте, до сих пор осталось тёмное пятно. Что если я прищурюсь, то разгляжу — раскинутые руки и волосы, слипшиеся не от слёз, а от крови.

Каждый раз, когда я смотрю вниз, мне кажется, что там не асфальт, не снег, не трава. Там — она, которая так и не вытерла слёзы.

Снег принимает меня мягко, как пух. Ноги проваливаются по колено, но я не падаю. Просто стою, задрав лицо к серому небу, и жду, когда же наконец проснусь.

Но сон не проходит.

Куда идти?

Начинаю двигаться перпендикулярно дому. Шаги утопают в снегу, каждый — как попытка вырваться из гипса. Ветер слепит глаза. Снег хрустит под ботинками.

Отойдя, оглядываюсь: Дом похож на айсберг — только верхние этажи торчат из белой пустыни. Окна темны. Электричества нет нигде. Ни звука. Ни криков, ни стука, только вой ветра.

Но здесь не только мой дом. Если идти дальше, вдоль стены, то там километры зданий: такие же засыпанные, такие же безмолвные. Отсюда я вижу переулок между моим зданием и соседним — направляюсь туда.

Придя, понимаю: теперь это не узкая улочка между домами, а чуть ли не пропасть. Снег сползает вниз, на улицу, где видно даже траву, деревья и кусты. Где множество людей снуют, не понимая происходящего.

Я же полностью осознал.

Улица перенеслась, в некотором роде её даже вырезали.

Как долька торта, которую аккуратно достали с подноса, оставив ровные срезы. Дома, дороги, даже деревья — всё, что было внутри «куска», теперь здесь. А всё, что снаружи…

Осталось там.

Поэтому внутри улицы сейчас так мало снега — дома, выстроившиеся стеной, создали долину, куда он почти не попадает.

Из-за того, что окна моей квартиру выходят наружу, я и не осознал этого. Дверь можно было не открывать — все и так выбрались. И вот причина, по которой здание кренилось: только с одной стороны на него навалились тонны снега.

Внезапно грохот. Глухой стон. Не пойму, где это происходит, но по звукам точно могу определить: где-то, где я не вижу, обрушивается здание.

Точно, ведь здесь не менее важно другое: как глубок этот разрез? Сколько грунта было захвачено? Возможно, фундаменты просели, что, наверно, и есть основная причина, приведшая к перекосам стен, трещинам и обрушениям.

Снова заглядываю в улочку: там, внизу, паникуют люди. Прижимают поближе детей, отходят подальше от зданий, боятся, что бетон рухнет на них.

Отворачиваюсь.

Всё, что остаётся: подождать в отдалении от зданий. Те, что через некоторое время будут выглядеть наиболее надёжно — через них и спущусь туда. Всё-таки, что не говори, как бы не брезговал ими, сам не выживу.

Отхожу дальше от домов, сажусь, свернувшись для сохранения тепла, на снежный холм, спиной к руинам цивилизации. И смотрю вперёд. Сколько микробов в этом снегу? Определённо меньше, чем в густонаселённом городе. В любом случае, страх заражения меркнет перед другим ужасом — тем, что мир вокруг больше не подчиняется законам, которые я знал.

Но сейчас, всё что остаётся, смотреть: чистота. Бескрайняя, нетронутая. Ни следов, ни мусора, ни копоти. Только белизна, переходящая в серую пелену горизонта.