Антисептик.

Поручень блестит под тусклым светом. Отпечатки пальцев, смешанные с липким слоем слизи, слились в мерзкий узор, как будто его облизывала стая улиток. И именно эту гадость я теперь сжимаю в ладони. Кожа заныла, будто слизь уже просочилась сквозь ткань, жаждая прикоснуться к живому мясу.

Все произошло в долю секунды: визгливый комок в яркой одежде — мерзость, которую люди называют «ребёнком» — пронёсся мимо, вонзившись мне в спину мелким локтем. Его тупая мамаша с нарисованными бровями даже не замедлила шаг. «Ой, извините-извините!» — бросила она через плечо. А эта мерзость, этот гной, уже в пяти метрах, захлёбывается визгливым смехом.

Ладонь дёргается на металле поручня. Сердце колотится так яростно, что я почти слышу, как трескаются рёбра. Голоса вокруг превращаются в глухой гул, словно я упал на дно аквариума, а сверху, сквозь толщу воды, доносятся лишь обрывки слов: «...пересадка на...», «...билеты...», «...милый, посмотри...».

Вторая рука впивается в карман с такой яростью, будто пытается выковырять мозги из черепа последнего дегенерата, решившего, что достоин размножаться. Флакон антисептика выужен и вскрыт за мгновение.

Брызгаю.

Тру.

Вздыхаю.

Стало лучше.

И в то же время на спине остаётся неприятное ощущение: шлейф детской потной шеи. Дома одежда сразу пойдёт в стирку.

Недоумки. Плодятся, как тараканы. Следующий раз возьму баллончики — и с антисептиком, и с кислотой.

Нужно успокоиться… Вдох-выдох, так ведь успокаиваются те, у кого нервы расшатаны? Точно, необходимо вдохнуть воздух в лёгкие. ВДОХНУТЬ этот запах свежей парной мочи из туалета неподалёку. Вдохнуть пыль. Вдохнуть тяжёлый, влажный дух толпы.

Флакон антисептика выужен и вскрыт за мгновение.

Брызгаю.

Тру.

Заодно и лицо.

Выдыхаю.

Стало лучше.

Я ведь всегда ношу перчатки в общественных местах. Чёртовы нитриловые. Но сегодня их нет. Причина до смешного глупа: сегодня я взял лишь пару, предполагая, что мне их хватит. Однако после рукопожатия с рекрутером, точнее его попытки пожать мою руку, я её отдёрнул и быстро выкинул перчатки в ближайшую мусорку — невероятное, совершенно иррациональное омерзение захлестнуло тело. Руки действовали быстрее разума.

Ещё недавно я мог пожать руку человека, если сам в перчатках.

Сейчас из-за отсутствия этого навыка возвращаюсь с неудачного собеседования.

Выхожу на улицу.

Сейчас лето, но вечерний воздух прохладен в преддверии дождя; этот воздух бьёт в лицо — он пропитан выхлопами, потом, дыханием сотен ртов. Люди проходят мимо, толкаются, смеются, кашляют. Безликие, безмозглые, вечно куда-то спешащие. Они не замечают, как их пальцы скользят по поручням, оставляя жирные отпечатки. Не замечают, как их слюна разлетается в воздухе, когда они орут в телефон или хохочут. Их тела — тёплые, влажные, вечно выделяющие что-то: пот, кожное сало, частички отмершего эпителия.

А я думаю об этом.

Каждый раз.

Каждый чёртов раз.

За последний десяток лет все люди воспринимаются мной не иначе как Чашки Петри, в которых культивируют миллиарды бактерий.

Ноги сами несут вперёд, домой. Там будет душ. Вода смоет всё: и пот несносного ребёнка, и случайные касания в толпе, и этот липкий налёт, который остаётся после дня среди них. Чистота. Хотя бы на время.

Потому что после сегодняшнего собеседования я не уверен, что смогу жить также.

Дохожу до дома, вызываю лифт длинным ногтем. Все ногти у меня подстрижены во избежание накапливания под ними грязи, но лишь указательный на правой руке — нет. Нужно это, чтобы оказавшись в подобного рода ситуации не соприкасаться с кнопкой лифта подушечками пальцев.

Наконец, я в прихожей.

Перчатки. Нужны перчатки.

Руки дрожат, когда я срываю с вешалки упаковку одноразовых нитриловых — чёрных. Натягиваю. Плотно. Чувствую, как материал приятно обтягивает кожу.

Тренчкот снимается с остервенением. Он падает в пластиковый пакет для стирки. Брюки, носки, нижнее бельё — во второй. Завязываю узлом. Выброшу? Нет. Денег нет. Придётся стирать. Был бы богат, выкидывал бы всё беднякам. Но на данный момент я сам бедняк.

Иду по коридору, стараюсь не касаться стен.

Вода включается с резким скрежетом труб. Пар поднимается, заполняет пространство. Я залезаю под напор, стирая с кожи следы этого дня. Мыло — антибактериальное. Губка — жёсткая, скребущая кожу до боли.

Заканчиваю.

Мокрые волосы падают на лицо. Резким движением провожу пальцами по линии роста, откидывая их назад.

Следующая задача — протереть ручки дверей.

Я выхожу из душа, натягиваю халат — чистый, у меня их семь — на каждый день недели. Надеваю тапки.

Когда всё заканчиваю, сажусь на кухне. Железный стол передо мной вытерт до блеска, но за спиной громоздятся башни из картонных коробок и пакетов. Если дело не касается органического мусора, то я предпочту оставить его, лишь бы лишний раз не выходить на улицу.

Мне сложно что-либо выбрасывать: бак на улице кажется рассадником чумы.

Кажется, я не совсем подхожу на роль человека. Удивительно, насколько я не приспособлен к жизни с ними.

Упираюсь лицом в сложенные ладони, ощущаю лбом резиновые перчатки. Правда в том, что они лежат всюду: смятые синие комки под стулом, чёрные оболочки моей второй кожи на подоконнике.

Излишне говорить, что эта патологическая брезгливость отрезает путь к обычной человеческой жизни. Каждое взаимодействие с людьми превращается в пытку. Я постоянно меняю рабочие места — тем самым постоянно убиваю перспективы на карьеру или социальные связи.

Ни родственников — я их покинул.

Ни друзей — никто мне больше не пишет.

Ни хороших знакомых.

И во всём этом, несомненно, виноват я один.

Чувствую, будто сознание медленно разлагается, как перезрелый плод: ещё десять лет назад было достаточно помыть руки после улицы, но чем больше я нахожусь в изоляции, тем больше компульсии захватывают пространства. Чем дальше, тем невыносимее кажется малейший контакт.

Но скоро всё это закончится.

Закончатся деньги на воду, на перчатки, на антисептики, на оплату жилья.

Пока я ещё могу выходить из дома, необходимо… необходимо с этим что-то делать…

***

Ещё секунду назад я спал, а теперь весь мир перевернулся. Пол подо мной резко накреняется, как палуба корабля, попавшего в шторм. С грохотом бьётся окно: осколки влетают внутрь, и вместе с ледяным вихрем в комнату врывается снег. Он тут же покрывает одеяло, прикроватный коврик, оседает на ресницах. Штукатурка на стенах трескается с сухим звуком.

Я вскакиваю, цепляясь за сползающий матрас, но комната не успокаивается — она продолжает мелко дрожать. За отсюда окном отсюда не видно ни огней, ни очертаний домов, только слепящая белизна.

Где-то внизу, в соседней квартире, с гулким стоном будто бы рушится стена.

«Землетрясение?» — стрельнуло в голову осознание.

Необходимо выбираться. Оставить свои привычки и спасать жизнь. Но сознание, вопреки логике и мыслям, действует иначе.

Руки сами тянутся к прикроватной тумбе, на которой стоит антисептик.

Флакон вскрыт за мгновение.

Брызгаю.

Тру.

Едкий запах спирта на секунду перебивает запах разрухи. Трение ладоней друг о друга успокаивает. Вздох.

Стало лучше.

Верхний ящик быстро открывается — внутри, аккуратно упакованные в зип-локи, лежат стопки чёрных нитриловых перчаток. Дрожащими пальцами открываю упаковку, натягиваю их на ладони. Резина плотно облегает кожу, и это приносит умиротворение.

Движение дома останавливается, будто он даёт мне время подготовиться.

Встаю и иду за тёплой кофтой и тренчкотом (вторым) в шкафу. Ткань холодная, но чистая. Накидываю. Пуговицы застёгиваю до подбородка — чем меньше открыто, тем лучше. Джинсы, подштанники, носки — всё надевается.

Так я лучше защищён от грязи.

Выхожу из комнаты. Коридор тёмный, с неестественным уклоном, свет не включается. Шагаю быстро, но не бегу. Упаду — соберу пыль.

Даже конец света не повод для небрежности.

Отовсюду доносятся приглушённые крики, хлопки дверей, чей-то детский плач, обрывающийся на высокой ноте. Звуки пробирают до костей.

Уже почти у выхода, рука уже тянется к холодной железной ручке, но я резко замираю. Выходить на улицу неподготовленным? Если этому дому конец, значит, вернуться в него уже не смогу. А там, снаружи: откуда-то снег, возможно грязь, растерянные Чашки Петри.

Разворачиваюсь и быстрым, но аккуратным шагом возвращаюсь в комнату. На стуле, дожидаясь своего часа, висит чёрный, водонепроницаемый рюкзак. Весьма старый уже.

Закидываю внутрь: запас перчаток, пачки влажных салфеток, несколько флаконов антисептика, медицинские маски, сменные носки… Наверное, стоит также взять воду и еду.

И в этот момент штора, яростно развиваемая ветром из разбитого окна, с силой бьёт меня по лицу, и это похоже на пощёчину, вбивающую в голову мысль: ... Как же я так и не выглянул на улицу ни разу?

Всё это время — сколько бы его ни прошло с момента, как мир изменился, — я был занят только одним: своей фобией. Даже сейчас, когда стены трещат по швам, а пол вот-вот рухнет в бездну, я трачу драгоценные, невозвратимые секунды на перчатки, антисептики, на то, чтобы не коснуться ничего голой кожей.

А ведь стоит выглянуть.

***

Машка, как её кличут знакомые, тяжело плюхается на обочину, не отрывая остекленевших глаз от разворачивающегося хаоса. Вчерашняя ор и битьё посуды теперь кажутся почти что милой домашней посиделкой.

«Ебанутся» — думает она, закуривая дешёвую «Крону». Этот пейзаж не лезет ни в какие ворота.

Там, где должен быть их пятиэтажный муравейник — ничего, кроме снега. Точнее, так можно сказать про всю улицу. А вокруг-то вовсю лето!

«Хорошо, что к Азайне не пошла», — мелькает в голове.

Вчера эта девушка поссорилась с мужем и со своим ребёнком двух лет решила свинтить подальше. Азайна — её подруга, к которой она и собиралась сначала уйти. Но та, когда Машка уже была на подходе, сообщила, что к ней завалился хахаль, какой-то хачик. А Машка, при всей своей брутальности, человек хороший — не стала мешать людям трахаться. Развернулась и побрела к назад. Потом подумала: «Я чё, терпила?» и пошла к маме.

Дом Азайны находится на этой же улице, так что и с ней, возможно, покончено.

Потому сейчас Машка мысленно гладит себя по головке: не затерпела, не осталась ночевать в той конуре, которую сейчас то ли сплющило тоннами этого ебучего снега, то ли просто стёрло с лица земли. Даже слезу вышибло — не от горя, а от абсурдности ситуации.

Вокруг стоит гул. Разные люди в форме орут что-то про эвакуацию. Множество голосов — отчаянных, растерянных, командных — смешиваются с рёвом техники и навязчивым воем сирен. Какой-то мужик в оранжевом спасательном жилете бегает с непонятным прибором, зачем-то собирая пробы снега в пробирки. Другие раскапывают завалы лопатами и руками — видимо, ищут выживших. Или уже трупы. Кто-то уже накрыт брезентом, с которого свисает безжизненная рука, а откуда-то из-под груды обломков ещё доносится приглушённый, надрывный крик.

Машка прищуривается, разглядывает один постепенно разрушающийся дом. От него будто гигантским ножом срезали половину, обнажив комнаты-гнёзда с жалкой мебелью и одиноко висящей люстрой. Крыша провалилась внутрь под тяжестью навалившейся снежной массы. Стены трещат и осыпаются. Из разорванной теплотрассы валит пар.

«Главное, карапуза забрала», – трогает спящего ребёнка в коляске. Сын сопит, укутанный в розовое одеяло с единорогами. А в розовое, потому что кое-кто хуёво узи сделал, не разглядев там хуй.

Машка поднимается, отряхивает запыленные джинсы. Ноги ватные и предательски дрожат, но она делает глубокую затяжку, бросает окурок под ноги и хватается за ручку коляски.

— Пошли, сынуля. — хрипло говорит девушка, — Пока эти лохи разгребают, мы у бабки пельменей слопаем. Авось, и он выжил... Хотя похуй, честно говоря.

Она разворачивает коляску, не глядя на спасателей. В голове вертится одна мысль: «Хорошо, блядь, что мы вчера нажрались и попиздились».

И рождаются слова, которые круче цитаты любого именитого философа:

«Иногда семейные срачи становятся страховкой от кромешного пиздеца».

Хоть собственный цитатник создавай. Для потомков.