Глава 1.0

В постановке оставалась всего одна реплика.

Актёр второго плана вышел к краю сцены и обратился с вопросом к главному герою. Но, хотя слова предназначались ему, взгляд мужчины скользнул дальше – к зрителям внизу.

– Существует ли вообще совершенное творение?

Ровно. Без нажима. Без лишней выразительности.

Именно так я видела эту сцену, и именно это было чётко записано на полях моего сценария.

Заметки на полях – хребет любой постановки. В них собирается всё: замысел, мизансцены, движения актёров, трактовка ролей, звуковые акценты, световые решения – всё, что необходимо, чтобы пьеса ожила на сцене. Некоторые режиссёры относились к таким пометкам легкомысленно, но я – нет.

Никто не готовился тщательнее меня. Каждая деталь, каждая интонация, каждый шаг вбивались в актёров и команду долгими, изматывающими репетициями. И сейчас исполнитель второго плана следовал моим указаниям безупречно.

Зрители тоже подчинились им.

Сидя в самом дальнем углу балкона, я смотрела на неподвижные силуэты людей внизу. Они застыли, не шелохнувшись, словно даже дыхание задержали под тяжестью этой реплики. Каждый из них мысленно искал ответ на главный вопрос.

Что такое совершенство?

В зале стояла тишина.

Только те, кто жил сценой, понимали, какой плотной бывает такая тишина. Иногда она звучит громче грома.

Между актёрами и зрителями сгущалось напряжение – хрупкое, электрическое, готовое вот-вот разрядиться. Все взгляды были прикованы к главному герою. Все ждали его ответа.

Он играл человека, посвятившего искусству тридцать лет и теперь стоящего на грани краха. Медленно поднял лицо, чуть оторвал кисть от полотна, приоткрыл рот – и замер.

Тишина стала ещё глубже.

Но вместо ответа герой отвернулся и снова провёл кистью по картине.

В тот же миг свет погас.

Полная темнота.

Чёткий сигнал, заранее отмеченный на полях.

Мрак поглотил слова, которые так и не были произнесены, а зрение постепенно привыкало к пустоте. Все поняли: пьеса закончилась. Но никто не двигался. Заклинание ещё держало зал.

Если бы свет вернулся сразу, это разрушило бы весь обряд.

Прошла минута. Ровно минута.

И только тогда зал взорвался овациями.

От этого грохота в моём тёмном углу на балконе сама собой появилась тихая улыбка.

Блаженство.

Успех.

Все линии, которые я выстроила, все эффекты, которыми управляла, все трактовки, которые задавала, – попали точно в цель. В этом замкнутом мире сцены я обладала абсолютной властью.

Здесь я была богом.

Пальцы сжали потрёпанные репетициями страницы сценария.

Свет вернулся. Актёры, раскрасневшиеся от волнения, вышли на поклон, а я, как обычно, собиралась исчезнуть под шум аплодисментов.

Во всяком случае, таков был план.

[Святой покровитель меценатства предлагает вам задание. Принять…]

Я застыла.

В моих записях не было никакой проекции.

Чтобы скрыть сбой, я торопливо протянула руку, но надпись вдруг дрогнула, замерцала и растворилась в воздухе.

– …Почему ты игнорируешь все мои звонки?

Я резко повернула голову.

Зал уже был залит светом, зрители выходили, переговариваясь между собой. Похоже, пока я таращилась на странное видение, поклоны успели закончиться.

«Мираж?»

Разве чувства могут создать что-то настолько чёткое? Или напряжение премьеры всё-таки ударило по голове?

Хотя… какое ещё объяснение могло быть?

Быстро оценивать ситуацию – вот что всегда было моим преимуществом.

Я перевела взгляд на человека, внезапно возникшего рядом.

– Син Сонхён.

Мой сводный брат.

В семье он один считался настоящим наследником. Я родилась от отца – второго сына владельца конгломерата – и посторонней женщины, актрисы, которую официально вычеркнули, а в доме предпочитали не замечать.

После смерти матери заключённый между ней и отцом договор обеспечил мне приличное наследство. К тому же в эпоху интернета прятать тайны богатых семей стало сложнее, и о моём существовании знали многие.

Видимо, предвидя возможный скандал, патриарх семьи однажды распорядился: если уж меня ввели в дом, воспитывать нужно как следует. Сделать внешне привлекательной, научить говорить изящно, вырастить с характером, который не развалится от скандалов, травли или мыслей о самоубийстве.

А поскольку дед был страстным поклонником орхидей и живописи, он добавил ещё одно условие: воспитать меня как произведение искусства – прекрасное уже тем, что на него смотрят.

Так я получила своё имя – Син Гырим.

Гырим. «Картина».

Моя жизнь и правда напоминала идеально выписанное полотно – без единой недостающей детали. Дорогие машины, прекрасные дома, изысканная еда, право называть отца «отцом», а его жену – «матерью», несмотря на незаконное происхождение.

Отведённая мне дорога выглядела почти безупречно.

Если бы не тень Син Сонхёна.

Законный наследник, будущий глава семейной империи – и человек, по какой-то причине одержимый желанием раздавить свою безвестную сводную сестру, дочь актрисы.

Умный, воспитанный, безупречно успешный и невыносимо мерзкий.

Он преследовал меня с таким упорством, что даже моя эмоциональная пустота иногда давала трещину.

– Боишься, что я поднимусь наверх и публично вывалю семейные тайны?

– Поднимешься? Ты всё равно скоро исчезнешь из новостей.

При слове «публично» его лицо окаменело. Он посмотрел на меня с таким отвращением, будто увидел мусор под ногами.

– Этот взгляд точь-в-точь как у отца.

– Что?

– Надо снять для актёрских тренировок. Отличный референс.

– …Умереть захотела?

Я сделала вид, что достаю телефон, чтобы записать его лицо. Сонхён тут же дёрнулся, будто хотел выбить устройство из рук, но резко остановился.

В проход вошла уборщица.

На лице брата тут же появилась натянутая улыбка.

Мы просто шутили.

Невинная семейная сцена.

Его грубые пальцы взъерошили мне волосы, а сам он наклонился ближе и прошептал:

– Встретимся в гримёрной.

В гримёрной?

Абсурд.

Пока Сонхён уходил, что-то бормоча себе под нос, я посмотрела на опустевшую сцену. Тепло актёров, свет софитов, энергия зала – всё исчезло. Осталась только сухая пустота.

Высшая радость проходила слишком быстро, а после неё всегда тянулась бесконечная скука.

Мне хотелось вернуться.

К входу для зрителей, где люди сжимают билеты в руках. К гаснущему свету. К сцене, которая вспыхивает жизнью вместе с актёрами. К их жадным, напряжённым лицам, ожидающим моего указания.

Вот где было настоящее наслаждение.

Гораздо ярче, чем эта безупречная, вылизанная скука.

Холодок в ладонях. Трепет, поднимающийся внутри.

Стоило мне вспомнить это чувство, как темнота вновь опустилась на зал.

«Уже время уходить?»

Я привстала, но вдруг тонкий луч света ударил прямо в сцену.

Я нахмурилась.

Пульт управления пустовал.

Неисправность оборудования?

И тут в центре сцены возникла фигура.

– Всё ещё обдумываете наше предложение? Как жаль, маэстро. Хоррус уже присматривался к вам как к будущему режиссёру труппы.

Передо мной стоял крошечный человек, а его длинные вьющиеся волосы каскадом спадали почти до щиколоток.

От такого странного зрелища слова на миг застряли в горле.

Запоминающееся первое появление – основа любого персонажа. Это правило я знала лучше многих. Но дело было не только в эффектности.

Что это за вторжение?

Хоррус?

Та самая труппа из системного сообщения?

Не актёры?

– Если честно, наш сценарий вас очаровал.

Голос прозвучал безупречно.

И я поняла.

Актёр.

Самый настоящий актёр.

Они хотели выделиться и понравиться мне – устроили представление в духе моей покойной матери, которая тоже любила эффектные выходы перед режиссёрами.

– Если это прослушивание, то…

Я уже собиралась отказать, но перед глазами вновь расцвела надпись.

[Главное задание: Адаптация.]

Станьте персонажем романа и начните адаптацию.

Я застыла ещё сильнее.

Что за бред…

– Видите? Системное окно сильнее любой реплики, верно?

Его голос эхом разнёсся в темноте.

Пол под ногами дрогнул.

Тело вдруг стало невесомым.

Удар.

Боли не было.

Когда зрение прояснилось, передо мной оказался старинный роскошный зал.

Это был уже не современный театр.

Давным-давно могущественные владения Мессены распоряжались богатством и славой целой империи. Но после падения рода сюда стеклись прямые и дальние родственники, кредиторы и покровители, разорившиеся из-за долгов герцогства, – все, кто хотел урвать остатки.

Императорский меч, вручённый первому герцогу, ушёл почти за бесценок. Кредиторы, оставшиеся ни с чем, шипели проклятиями. Осколки былого величия один за другим выставляли на торги.

И наконец настала очередь любимого театра основателя герцогства – «Уайт Фрайерз».

Именно в этом зале проходила распродажа.

– Этот драгоценный объект, некогда сердце культуры герцогства, место, куда стекались…

– Мёртвая эпоха. Кто сейчас станет ставить спектакли в руинах?

По залу прокатился холодный скепсис.

Когда театр выставили на продажу, желающих почти не нашлось. Сейчас мало кто решался вкладываться в сцену: драматурги и актёры разбегались, меценаты исчезали, публика редела.

В умелых руках это место ещё могло принести прибыль. Но одна ошибка – и бухгалтерские книги захлебнутся красными чернилами. Предыдущие попытки заработать на имуществе герцогства уже оставили слишком много шрамов, поэтому люди не хотели рисковать.

Кроме одного человека.

– …Прошу прощения, ставка?

В самой дальней ложе поднялась табличка.

Алые глаза остудили воздух. Чёрные волосы были уложены высоко и причудливо, в роскошные завитки. Печально известная своей расточительностью дворянка империи. Единственная выжившая наследница рода, которому когда-то принадлежало всё, что сейчас уходило с молотка.

В зале повисла тишина.

Её рука поднялась.

– Возражений нет? Продано леди.

Удар.

Удар.

Удар.

Молоток спешно завершил сделку.

Перед ней тут же положили бумаги, а черноволосая наследница – то есть я – едва слышно пробормотала:

– …Я просто хотела спросить.

Реальность снова поплыла.

«Что это за мир? И почему здесь такая древняя сцена?»

Сказать что-либо я не успела. Служащий уже услужливо подал документ на право собственности.

– Достойный финал для последней леди Мессены! Вы сохранили реликвию основателя и бросили вызов слухам!

И в этот момент леди Мессена – точнее, Син Гырим – почти наверняка поняла: она оказалась в теле последней дворянки павшего рода.

Внутри истории о разрушенном герцогстве.

✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦