Глава 1.0
Предрассветная пора. Небо, затянутое тёмной пеленой, постепенно светлеет, и горизонт прорывают первые, ещё сонные лучи. Воздух здесь особенно чистый и свежий — такой хочется вдыхать полной грудью, несмотря на то, как колко он обжигает ноздри.
Я взбудоражена предвкушением: этот момент, это начало я ждала долгие годы. Кончики пальцев подрагивают, грудная клетка вздымается часто-часто. Скорее. Мне не терпится встретиться с ключом, который отопрет врата и снимет кандалы, выпустив меня на свободу. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.
━━━━━━ ･❪ ☪ ❫ ･━━━━━━
Алтындарья — оазис, выросший в город-порт на завоёванной во времена Смуты территории ханства Аб-и-Зар, за долгие годы не раз сменивший имя. Ныне он — «Златая река», или, как гордо зовут его местные, «Жемчужина в тюрбане падишаха», расположенная в устье реки Алтын.
Под золотыми куполами белоснежных стен Алтындарьи жизнь кипит, не утихая ни днём ни ночью. Облачённые в белые шелка благочестия чиновники трудятся в поте лица, скрывая жадную до последнего медного тейина природу разбойников, не знающих ни чести, ни достоинства.
— Добро пожаловать в златую-златых Алтындарью, Ваше Высочество! — скрипуче кряхтит капитан.
Он закашливается злорадным смехом и захлопывает хлипкую дверь каюты — убогой каморки, где подгнивший пол застелен соломой, пропитанной запахом плесени и крыс. Его путешествие подошло к концу — так же, как и бутылка пойла, бессовестно украденная из сундука какого-то бедолаги-матроса, которого скинули за борт на середине маршрута, когда тот слёг от хвори.
Из пожитков — последний кусок синеватого хлеба, который он великодушно оставит крысам; одна эосская золотая монета; подлатанный тут и там шерстяной плащ, бесполезный в удушающей дневной духоте; да титул, не значащий ровным счётом ничего.
Порт кишел голосами, запахами и звуками. Толпа была такой плотной, что не столкнуться плечами или не наступить кому-нибудь на ногу было невозможно. Он задыхался: от собственного зловония, въевшегося в кожу; от пряных ароматов, смешанных с запахами моря, табака и рома; от криков птиц и людского гомона; от барышень, скрытых в нишах арок и переулков, зазывающих матросов игривыми окликами на десятках языков.
Возможно, ему повезёт, и какой-нибудь воришка проткнёт ему бок самодельным кинжалом — провернёт лезвие поглубже, чтобы рана наверняка стала смертельной, и благородная кровь зальёт белёсую брусчатку центральной площади, ведущей под купола базара. Один эосский золотой стал бы неплохой платой за такую услугу.
Только кто обратит внимание на грязного бродягу, еле передвигающего ноги, словно скрюченная ветвь дерева? У него нет ни смелости, ни чести, чтобы самому положить конец этой обременительной жизни.
Эосский золотой. Тёплый кругляк, прожигающий ладонь. Насмешка — и никак иначе. Что с ним делать? Обменять в торговой гильдии и пойти под суд за кражу, которой он не совершал? Или, отбросив остатки ненужного благородства, поймать в переулке крысу пожирнее, освежевать её, набраться сил и броситься к прилавку, заставленному картинно яркими ящиками с фруктами, чтобы стащить пару яблок, оставить монету вместо платы и бежать, пока не схватят?
Солнце печёт затылок. Блеск золотых куполов и белизна облицовочного кирпича режут глаза, прикрытые ладонью. Он останавливается в тени навеса и осматривается. Народ стягивается к сакральной колыбели: названные братья приветствуют друг друга, улыбаются, говорят что-то — голодный мозг не желает вникать в слова, хотя шамхабадский диалект митрасарского языка ему знаком. Увы, алтындарьинский звучит иначе.
В раздумьях течение толпы подхватывает его и уносит за собой.
Он повторяет движения остальных, подходя к мальчишке с кумганом для омовения. Ноги. Руки. Лицо. Смуглолицый парень произносит несколько мелодичных фраз и после короткой паузы кивает в сторону резных дверей.
Тембр голоса того, кто стоит во главе мессы, вводит в транс. Митрасский язык — сам по себе плавный, убаюкивающий — ведёт за собой. Словно направляемый чьей-то невидимой рукой, принц кланяется в пол вслед за всеми, касаясь лбом белоснежного мрамора. В этот миг вакуум рассеивается — молитва подошла к концу.
Всё ещё находясь под впечатлением, окутанный божественным присутствием или отголосками морской лихорадки, он задаётся вопросом: будут ли смыты грехи? Освободится ли душа, если уйти в царство мёртвых в таком месте?
Сколько ему осталось — день, два, три?
Один эосский золотой падает в расписной изумрудный ящик у выхода. Усмешка. В Митрасаре не покупают индульгенции, но благие деяния смывают грехи. А посему — зачем золотой тому, у кого нет ни единого шанса выжить? Неважно. Тягостных дум больше нет. Он выбросил монету так же, как выбросили его самого. Жизнь, оценённая в один золотой, внезапно стала бесценной.
Капюшон шерстяного плаща натянут на сальную голову, истощённое тело укутано в обноски. Ноги уносят его всё дальше от центра — антураж меняется резко, внезапно. Ни белизны стен, ни золота куполов. Лишь перекошенные глиняные домишки, пристроенные друг к другу почти вплотную.
Закуток между ними — идеальное место, чтобы переночевать, если повезёт. Или умереть, если удача решит сделать последний подарок. Хочется вкусить хотя бы крошку хлеба напоследок, и оставленный крысам заплесневелый кусок теперь грезится первоклассным окороком.
Станет ли он мучеником? И как двору преподнесут кончину номинального наследного принца?
В стене, в которую вперился взгляд, проступает видение: под резвый звон колоколов на центральной площади перед дворцом будет зачитан манифест — так громко, чтобы отголоски разнеслись по всем концам мира:
«…сего утра отошёл в вечность Его Императорское Высочество, Наследный Принц Империи Эос, законный наследник Северного престола, Арес Альвард Аркейн Эосский…»
Элиза. Это прелестное дитя устроит самое грандиозное прощание с любимым братом. Шествие дворян в чёрных мехах, залпы пушек, траурный марш. Поминальные службы будут идти дольше положенного, чтобы каждый — от мала до велика — знал: Ареса, их законного повелителя, больше нет.
Храни, Боже, Императрицу Элизу — последнюю в своём роде.
В тишине переулка раздаётся надрывный, истерический смех, переходящий в скулящий плач. Смех и плач сливаются в один болезненный шум, в котором медленно тонет сознание.
А потому он не услышит ни шороха одежд, ни усталого выдоха.