Глава 1.0

Всё-таки утро - самое лучшее время суток! Ступать голыми ногами по ещё мокрой от росы душистой траве, вдыхать вязкий аромат луговых цветиков и кожей ощущать первые лучи солнца, что обволакивают золотой дымкой горы и пропитывают туман весенним теплом на скале с высоты птичьего полёта -мой каждодневный ритуал. Даже в самые суровые морозы, в ураганные ливни, под палящим солнцем я со всех ног бежал прочь от деревни в своё убежище. Место дикое, кроме меня здесь никто не бывает. Здесь же можно было и позавтракать. Скалу окружали многочисленные кустарники золотой смородины. Сладкие некислые жёлтые плоды гроздьями кучковались на ветках, прижатых к земле под их тяжестью. Ягоды можно долго хранить, питательны, да и в любом виде употреблять можно было. А вот листья были ядовитыми. До сих пор живот скручивает от воспоминаний, как я по глупости из них чай сделал.

Эти ягоды любил не только я, но и белые птахи, что самыми первыми начинали щебетать во всей долине. Маленькие, да удаленькие. Когда я впервые нашёл это место и распробовал этот животворящий вкус, банда пернатых начала оборонять свою территорию от пятилетнего мальчика. Но я был упёртым. Я стащил с кухни горсть пшеницы, промыл зёрнышки, наварил в молоке и принёс их на утёс в тряпичном кулёчке. Угощение птицам понравилось, и мы договорились - я приношу им лакомство раз в несколько рассветов, а они дают мне несколько кустов. 

Удивительная вещь - понимать птиц. Говорить я с ними не мог, но понимал, что они чувствуют, что хотят, о чем щебечут. Об этом я никому не рассказывал. Было такое чувство, что лучше другим не знать. Эти маленькие бойкие создания стали мне друзьями, даже защитниками. Когда свора деревенских мальчишек во главе с племянником старосты Дирофом поймали меня у врат деревни, хотя их вратами сложно назвать, скорее два столба с завязанными на верхушках жёлтыми лентами, и начали уже по привычке колотить, на них неожиданно набросился белый вихрь. Заждавшиеся своего угощения пернатые прилетели на выручку, подарив мне шанс на побег. Я был им безгранично благодарен, но попросил больше так не делать. Дироф - сын кузнеца, как и основная его компания, работал в семейной кузнице, отчего все как один были широки в плечах и сильнее любого другого ровесника. Один удар такой лапищей превратил бы кроху в непонятный ошмёток багровых косточек. 

Я поднялся со своего нагретого камня. Солнце уже высоко, и пора было возвращаться. Спуск со скалы был труден, но, если приноровиться, можно в два прыжка оказаться уже на земле. Зацепившись за торчащую из острого камня корягу, я спрыгнул на выступ и продолжил перепрыгивать с одного на другой, пока не оказался на земле. Теперь смотрим, чтобы солнце оставалось чуть ближе по правому плечу, и бредём через заросли дикой поляны и тогда я окажусь у нужной россыпи гор, в низовье которой и располагалась долина с деревней. 

Наша деревня, Дун Гленнах, небольшая - домов 30. Каждый с малого до старого работал здесь. Даже мой дедушка-опекун до самого конца был на каменоломне и обрабатывал драгоценные камни на продажу. Он уже не был молод, когда на его голову взвалили заботу о непонятно откуда взявшемся в такой глуши младенце. Говорили, нашли меня, скорее мёртвого, чем живого, в сугробе на берегу замёрзшей речки, куда ходят на прорубь рыбачить. Чейный я, никто не знал, вот и отдали на попечение одинокому старику. А тот не смог оставить посеревшего от холода и истощения новорождённого, да стал заботиться как о своём. Я с малых лет узнал, что приёмный. Словам деревенских я не верил, пока сам не понял, как мы отличаемся. Жители деревни имели светлую кожу, глаза тёплого оттенка, да волосы белоснежные. У меня схож только немного цвет волос. Аквамариновые глаза выглядели нелепо на моём худощавом лице с резкими чертами и торчащими скулами, нависшие веки придавали взгляду узость, а серый оттенок кожи делал меня будто ходячим утопленником. Дедушка никогда не придавал этому значения и уверял, что я полностью здоров. Он был единственным, кто относился ко мне со всей теплотой, моя единственная семья. Когда он отжил свой век, у меня не было времени даже оплакать его - нужно было выживать теперь самому.

Работы для бесхозной сиротки всегда была. Платил староста за пять поручений один лат, одна маленькая черная монетка. Этого хватало на две краюшки хлеба и кувшинчик молока. Работал, где позовут. То кузнец Одхан, отец Дирофа, скажет дров натаскать для печи, то Брадену - сети с рыбой раскидать да собрать, ещё Эйвону на поле помочь с урожаем, да тётка Тахра скажет ламантов загнать. Крупные массивные летающие существа с обтекаемым телом как у рыб, большие плавники которых кого угодно прихлопнут, требовали каждодневного ухода, с чем одинокая женщина с трудом справлялась. Несмотря на габариты, они те ещё озорники и капризы, да и летают они не выше полутора метра над землёй. Загнать их домой - самое потное дело. Полезные в хозяйстве животные молоко дают сладкое, а их белая шерсть греет всю деревню. Как раз подходило время возвращать их с утренней паски.

Подходя к двум столбам-воротам, я впихнул в себе в рот последнюю жменю ягод. Неизвестно, когда ещё успею поесть. И двинулся вниз по песчаной дорожке к деревне. Не успел я спуститься, как компания во главе с Диром меня обступила. 

- Мавик, опять сбежал с утра пораньше? Тебе за что платят, чтоб ты прохлаждался? Снова воспитательную беседу проводить? А чего ещё ожидать от чужака... Только наш труд жрёшь да отдыхаешь, - цокнул языком детина в две головы выше меня. 

Я мог лишь опустить глаза в землю. Шрамы от предыдущей беседы предательски зачесались. Ими меня наградили за то, что не успел принести достаточно дров в сезонный ливень, из-за этого полдеревни промёрзло и было много заболевших. Сам виноват, надо было всё-таки то бревно дотащить. Колотили за дело зачастую. Но по детству они не стеснялись и просто издеваться надо мной. Пинки, шлепки, наговоры. Как-то раз я всё же попытался дать отпор. В ходе кувырканий в пыли я кусал всё, что только мог, и пытался отпихнуть их от себя, за что получал болезненные удары по телу и вырванные волосы. Я терпеть не мог свои непослушные локоны, но в этот раз они помогли мне. Тираны так много их нарвали, что пальцы запутались. Вот смешно потом было наблюдать из окна своего дома, как взрослые скачут вокруг них и пытаются вытащить пальчики своих ненаглядных сыночков из плотных, серо-пепельных, как паутина горного паука, колтунов. Дедушка лишь тяжело вздыхал. Мне, как и остальным мальчишкам, всекли за драку. Уберечь от всего дед меня не мог, но обработать раны и спасти мою голову с лысыми кратерами вполне. С тех пор у меня гладко бритая голова с полоской волос посредине, от начала лба до затылка. Такой ирокез был более чем удобен: зализал его с утреца водой, и не мешаются. Да и схватить за короткие колючки было уже сложнее.

Издалека послышался голос – как удар горна. Тётка Тахра требовала срочно идти мне за ламантами. Эта женщина с мощным голосом была строгой, но справедливой, всегда платила за работу по честности, а за опоздание могла пожурить. Я извиняюще поклонился и рванул со всех ног в её двор. 

- И вот же ж им нечего делать, приставать к тебе. Лучше бы отцам да матерям помогали, - вздохнула тётка.

Я кратко кивнул. Под ворчание хозяйки о подрастающем негодном поколении подготовил кожаные поводья, взял пастушью трость. Не забыл и пучок душистой сладкой травы, чтоб обратить на себя внимание ленивых созданий. 

Утренний выгул стада был у берега реки. Бисиг протекала через всю цепь гор, сквозь долину, и у своего устья имела водопад Рху. До водопада я ни разу не добирался. Но мужики рассказывали, как через чёрные пещеры, сквозь отвесные скалы, по низким межгоркам они добирались до оглушающего своим рёвом Рху. Туда они ходили лишь в конце лета, до начала первых морозов, чтоб достать от морозной хвори корень светоцвета, растущего на уступе, да проверять логова чудищ, дабы те зимой с голодухи до нас не добрались. Деревенские лишь смеялись над приукрашенными рассказами выпивших служивцев. А я верил, что всё это правда. И что дальше того утёса, где растёт заветный корень, всё сверкает каплями воды словно звёзды, мир переливается радужным алмазом, а райские птицы поют молитвы богине.

Но работа не ждала. Я накинул повод на самого крупного, альфу стада, и, поманив его травкой, повёл за собой. Идти приходится спиной к деревне, чтоб за всеми уследить. Пастушьей палкой и посвистыванием бодрил озорников. Довести их до дома - это легко, а вот заставить пройти в загоны - уже трудная задачка. Ленивый вожак со своей самкой легко 

залетели на свои подстилки. А вот остальные не хотели заканчивать прогулку. Изрядно набегавшись и впихнув толстые тельца по стойлам, я рухнул на траву. Перед лицом замельтешила малышня. Но и с ними справлюсь. Сделал вид, что совсем обессилил, и лёг. Такой расклад им не понравился, они начали толкаться своими широкими лбами мне в бок требуя играть с ними и дальше в салки. Тут то моя ловкость и пригождается. Резкий поворот! Нескольких прижал своим лёгким телом, а остальных схватил за хвосты. Под возмущённые визги я передал их родителям и запер калитки. Теперь остаётся лишь каждого почистить, накормить, напоить и подоить. Тахра каждую среду до вечера уходит к подругам на обработку шерсти. Зато весь день меня никто не тронет. 

Покинул двор я уже под сумерки. Уставшая женщина щедро заплатила мне за лишнюю работу. Оказывается, она задержалась, потому что староста решил, что надо бы пораньше отправиться в соседнюю деревню продаваться, от чего пришлось обработать шерсти больше и быстрее, чем планировалось. У соседей я был лишь раз с дедушкой, когда нужно было передать заказанное украшение для невестки их старосты. Такая же деревня, как наша, на северо-востоке, по другую сторону от реки. Из их деревни урожай, ремесленные труды и всякие заготовки отправлялись дальше к другой, оттуда уже доставлялись в город. Тот я не видел, но слышал, как Дироф хвалился, как там хорошо и весело. 

Стоило вспомнить. Поджидали волки прямо у моего дома, желая отомстить за утренний побег от них. Двое держали сзади за руки, а остальные по очереди чесали кулаки. Зачем меня держат, я не понимал, не сопротивляюсь ведь. Тело от усталости было словно налито свинцом. Но когда они достали мой мешочек с монетками, всю тяжесть как рукой сняло. Можно меня бить, что я провинился, что я - чужак, что я не такой, как все, но отбирать честно заработанное права не имели. Когда я со всей силы укусил руку державшего меня детины, тот, заверещав, промахнулся и попал лапищей по товарищу. Освободившись, я кинулся на Дирофа и, раздирая ему руки, отвоевал звенящий мешочек. Зажав его в кулаке, со всех ног бросился к дому, пока раненые не пришли в себя. Подпер плечом дубовый комод и забаррикадировал им дверь. Я сидел тихо за печкой, пока ругательства и попытки войти в дом не кончились. Завтра меня высекут за это, но сейчас нужно все монетки пересчитать. 

Одна, две..пять.. Облегчённый вздох. Всё на месте. Каждую кроху я берёг и копил, чтоб однажды выкупить потрёпанную книжку о легендах Морвении. Эта ценная рукопись хранила в себе истории и легенды нашей земли. Читал и писал я благодаря дедушке, но с трудом. А об этой книжке я мечтал, как только он пообещал, что купит её и мы вместе почитаем. Только ради этого уже несбыточного обещания и живу. Когда-нибудь я приду к нему на погребальный холмик и сам прочитаю то, что мы хотели вместе узнать…

Проглотив подступивший комок слёз, я затопил печку, чтоб подогреть воду. Пока она грелась, поужинал похлёбкой из пары картошин с куском хлеба побольше и запил всё молоком. После того как смыл всю грязь, обработал раны. Пришлось залезть в свои скудные запасы трав. Стебель болеутоляющего был ужасно горьким, но очень эффективным. Как только боль отступила, я завалился на свою перинку. Дом у меня маленький. Печь, на которой и была постель, стояла в уголке, да бочка с водой рядом, посреди домика небольшой ясеневый стол с парой стульев и комод, что сейчас подпирал дверь, для вещей. Ещё в полу был погреб, где мы хранили запасы на зиму. Там дедушка работал над обработкой драгоценных камней, а я с интересом наблюдал за каждым его малейшим движением. Камни требовали к себе нежного и чуткого подхода. Мастер даже говорил, что они сами могут нашептать, какой формой они хотят быть, где слабое место для скола. Когда я приложил к уху камень, пытаясь прислушаться, и позже грустно сообщил деду, что я ничего не слышу, он лишь рассмеялся. Камни — это его призвание, потому-то они его и слушались. А мне своё нужно найти самому. Слышу я лишь птиц. Мне что, птицей нужно стать? От таких мыслей сам рассмеялся. 

В эту ночь мне совсем не спалось. То ли из-за страха перед завтрашним наказанием, то ли из-за ноющей боли в теле, а может, всё ещё не могу успокоиться с того, что дал отпор обидчикам. Я сполз с печки и спустился в погреб. Когда начинаю скучать по своей маленькой семье, всегда прихожу сюда. Мастерская-хранилище знатно попустела. Конечно, приходилось продавать некоторые вещи, что дед оставил. Позволить себе купить шубчонку или пару корней светоцвета к суровой зиме в горах на те монетки, что мне платили, было нельзя. Шубы у меня так и нет, но накидку из шерсти ламанта, из неё же башмаки и корень на каждый сезон раздобыть смог. 

Я зажёг лампу и уселся за стол. Открыв нижний ящик стола, можно было обнаружить пару дневников мастера. Там он описывал свои изучения местной породы гор, какие камни как обрабатывать, о жизни здесь. Мне особенно нравилось перечитывать раз за разом о моих детских выходках и о его любви к ювелирному делу. Как мне найти такое же, то самое призвание? Что мне делать дальше? Как завтра избежать наказания? Ни одного ответа у меня не было. Знаю лишь одно: я устал. Устал до ужаса от такой жизни. Я цепляюсь лишь за прошлое и обещание самому себе, что справлюсь. Сил бороться почти нет. Каждое утро на утёсе, размышляю о том, как было бы здорово спрыгнуть с неё, чтоб резко из спины вырвались крылья и улететь подальше от всего этого в объятья к богине. И каждый раз отметаю эти мысли. Перечитывание дневника даёт мне снова найти в себе силы. Дедушка верил в меня и любил, разочаровать его не имею права.

Чтение каждой страницы я оттягивал как мог. Только в такие дни как сегодня, словно надеясь найти совет, по слогам выпытывал новые слова. Строчка за строчкой я погружался в его воспоминания. Он говорил о многом: о своих юных годах вне деревни, друге, что рано покинул его, первой и последней невзаимной любви, как нашёл покой жизни на старости лет в этой глуши, как был рад обретению семьи в моём лице, сколько времени он потратил на дарование мне имени. Мавель - «певчий бутон», пожелание ребёнку обрести крылья и расцвести в полную силу. Когда я дочитал эти слова, по коже пробежали мурашки. До сих пор я жил как мог: спокойно, смиренно, подчиняясь воле старших и соблюдая все правила Дун Гленнаха. Но я услышал чёткий, громкий зов моего собственного имени. Словно гром средь ясного неба, он велел отдаться порыву северного дикого ветра и отправиться туда, за край земли. 

Я снова внимательно просмотрел пожелтевшие страницы, убеждаясь в правильности решения. Аккуратно обернув дневник тканью, сложил его в походную сумку из-под инструментов. Пока в груди полыхал огонь воли изменить всю свою жизнь, я быстро впихнул в неё всё, что только имел: пара туник, бриджи, накидку повязал на пояс, а башмаки - в отдельный мешок, лекарственные травки и корешки из шкатулки переложил в платок из кожи ламанта, чтоб не попортились, мешочку с деньгами сделал шнурок и повесил на шею. 

В последний раз с болью в сердце я взглянул на скромную деревянную избушку на дворе с покосившейся калиткой и тихо побрёл по освещённой луной серебряной дорожке в путь.