С иллюстрацией
Когда я снова открыла глаза, передо мной предстал знакомый потолок.
Не было ни летевших в лицо обломков, ни зловещей ауры.
«Значит, это рай?»
Судя по роскошному узору, вроде похоже на рай, но...
«Интересно, жители рая тоже любят такие узоры? Очень уж напоминает вкус герцога Агнито...»
Погодите-ка. Агнито?
Я рывком села. В углу — пыльные старые вещи и оставленный стол. Разбитое окно, кое-как заклеенное чем-то.
«Это же... моя комната? Что произошло?..»
В этот момент голову пронзила боль.
Когда она наконец утихла, в памяти всплывали разные сцены, которых я раньше не видела.
Все лица были разными, но с похожими жизненным путём.
Сироты без семьи. Дети, жаждущие любви.
Но так и не получив желанной привязанности, они погибали в несчастных случаях или от тяжелых болезней.
Самая последняя память среди этих жизней была из «Республики Корея», но и она оборвалась под колесами грузовика.
А затем следовала память Ханиши, то есть «меня».
Только тогда я поняла.
То, что я только что видела — это воспоминания о всех моих прошлых жизнях.
«Что, черт возьми, происходит?..»
Я растерянно моргала под натиском хлынувших воспоминаний.
Вдруг мой взгляд наткнулся на что-то.
В зеркале, стоявшем в углу, отражалась маленькая девочка.
Тщедушное тело, по которому трудно было угадать возраст, тощие руки.
Короткопалые руки.
Неухоженные серебристые волосы, поверх которых были намотаны бинты.
Ханиша. То есть... я.
Та, что так хотела признания семьи, но в итоге умерла в одиночестве.
«Я».
На мгновение я потеряла дар речи.
Потому что впервые видела «себя» объективно, глазами постороннего.
«Я... была в таком состоянии?»
Такой мрачной, такой жалкой...
За что я вообще цеплялась, пока дошла до такого?
Я... всё, чего я хотела...
— Я хотела стать частью Агнито.
Слова вырвались непроизвольно.
В этот момент сознание постепенно начало проясняться.
Всё это время я жила ради признания других. Мне было всё равно, что станет со мной самой.
Но что я получила взамен? Предательство.
Тогда, может...
«Могу ли я в этот раз пожить для себя?»
Возвращение в прошлое означало, что я знаю будущее.
«Иначе говоря, это значит, что я могу изменить будущее».
Смятение начало постепенно сменяться решимостью. Придя в себя, я начала спокойно оценивать ситуацию.
Мой дядя, герцог Агнито, не признавал меня, внебрачного ребенка. Потому что я была позором для семьи.
И вот теперь он, признав меня госпожой с таким опозданием, решил выдать замуж за главу мятежников. Настолько тесными были отношения дома Агнито с императорским двором. Но мятежники не оставят в покое меня, Агнито.
«Хотя я не могу предотвратить вторжение мятежников».
Но самого момента встречи с ними избежать можно.
«Для этого сначала нужно выбраться из Агнито...»
В этот момент.
Внезапно дверь открылась, и кто-то вошел.
— Боже мой, госпожа Ханиша!
Знакомый голос.
Рыжеватые волосы. Карие глаза. Немного поношенная форма горничной.
«Ах».
Прошли годы, но память всё еще яркая.
Единственный человек, который хорошо ко мне относился, когда все в этом доме меня игнорировали.
Моя единственная подруга и горничная, приставленная ко мне, Лиза.
Лиза, будучи старшей в семье, пришла работать горничной в это далекое поместье, чтобы заработать на жизнь для своих.
Она говорила, что каждый раз, видя меня, вспоминает свою младшую сестренку, поэтому хочет заботиться обо мне еще лучше.
Но Лизе не следовало этого делать.
Потому что однажды, когда мой двоюродный брат, Берт, обижал меня, Лиза заслонила меня собой, и за это ее заперли в одиночной камере.
«Не давать ей ни глотка воды, ни куска хлеба».
Тогда была холодная зима, и Лиза, не выдержав холода и голода, умерла.
Будучи слишком маленькой, я тогда с трудом понимала, что такое чувство утраты.
И только увидев остывшую Лизу, только протянув дрожащие руки и обняв ее, я поняла.
Вот что значит потерять дорогого человека.
Вот оно какое — это чувство, от которого так болит сердце, что невозможно дышать...
И эта Лиза была жива.
Жива, стояла передо мной.
С тем же лицом, что и тогда.
Глаза защипало, а потом снова прояснилось. Лиза, уже успевшая широко раскрыть глаза, подошла ко мне.
— Вам нехорошо, госпожа? Всё еще сильно болит?
Она мягко вытерла уголки моих глаз. Похоже, я сама не заметила, как потекли слезы.
— Пока вы были без сознания, вы даже не стонали, я думала, всё обошлось...
Лиса с беспокойством осматривала мою голову, обмотанную бинтами.
Сколько же лет прошло с тех пор, как я чувствовала это прикосновение?
Слезы снова готовы были хлынуть, но я не хотела ее волновать, поэтому просто шмыгнула носом.
— Кошмар приснился. Наверное, поэтому немного испугалась.
— Вот оно что. Мне следовало быть рядом, простите.
— Нет, ты и так занята, Лиза. А это что?
— Ах, на всякий случай принесла. Если приложить к голове, станет легче.
Она приложила то, что принесла, к моему затылку. Это был холодный и твердый магический инструмент со льдом, какие часто используют на кухне.
— Спасибо, Лиза.
— Не за что. Я просто подобрала то, что валялось без дела.
Лиса ярко улыбнулась, но я знала. Как трудно ей было достать этот обычный для герцогского дома магический инструмент.
Ведь Лиза была моей горничной, а «горничная Ханиши» имелп самый низший ранг в герцогском доме.
Бах!
В этот момент дверь распахнулась без стука.
— Ого, уже очнулась?
И раздался совершенно неприятный голос.
Острый разрез глаз. Золотистые волосы, более насыщенного оттенка, чем у меня.
Сын герцога Агнито, мой двоюродный брат, Берт.
— Наверное, ударил слабовато? Жаль.
Несмотря на то, что разрешения не было, Берт решительно шагнул внутрь. Лиза спрятала меня за спину.
— Б-Берт, господин. Вы... по какому делу?..
— Пришел проведать больную?
— Что?
— Говорю, проведать пришел.
Берт осклабился. Меня окатило нехорошее предчувствие.
— На, держи, подарок.
Шлеп. На пол упал почерневший, подгоревший хлебец.
— Ты же, наверное, из-за обморока толком не ела? Я специально для тебя принес. Разве это не отличный подарок для больной?
Берт пожал плечами. Лиза, не зная, как поступить, только кусала губы.
Таково было мое положение.
Даже при таких низких оскорблениях я должна была просто молчать, не смея пошевелиться.
Дочь опозорившейся Святой.
«Хотя после того, как у Эстер, сестры-близнеца Берта, проявится божественная сила, это немного утихнет».
Но до этого еще далеко. Сейчас же в доме Агнито не было ни Святой, ничего, и Берта это очень раздражало.
— Слушай сюда. Для ребенка, опозорившего репутацию Агнито, это должно быть благодатью. Ты понимаешь?
На слова Берта Лиза, вытянув руку назад, обняла меня, словно защищая. Вместо того чтобы перечить словам господина, она сделала максимум, что могла — попыталась защитить.
А перед ней всё так же внушительно стоял Берт.
И когда он издевался надо мной, и когда я стояла на коленях перед одиночной камерой, умоляя отпустить Лизу.
— Вот ведь, надо было сразу слушаться.
Перед лицом всего моего отчаяния он всегда был таким уверенным.
— ...
Я тихо перевела дыхание. Сама не заметила, как сжала кулаки.
— Почему не ешь? Я сказал, ешь!
— ...
— А, может, руки не слушаются из-за головы? Самому тебя покормить?
Решив, что я испугалась, Берт поднял упавший хлеб и решительно шагнул ко мне.
— На, ешь.
И протянул хлеб.
«Сегодня ведь особенный день. Я тайком от взрослых специально для тебя принес».
Хлеб, который с одной стороны сильно подгорел и выглядел твердым, к тому же только что упал на пол.
— Ах, госпожа... — Лиза не знала, как быть.
Я молча смотрела на протянутый хлеб, а потом заговорила.
— Слушай, Берт. Ты знаешь, что такое «карма»?
— Что? Это еще что за чушь?
— Карма значит, что всё возвращается. Там, где я жила раньше, часто говорили такие слова.
Это часто говорила моя бабушка в прошлой жизни, которая во что-то верила.
Она говорила, что раз уж взяла меня, круглую сироту, и вырастила, то небо пошлет ей за это награду.
«И при этом, стоило мне что-то сделать, она тут же говорила, что это вернется кармой, и ничего не давала делать».
Почему же именно сейчас всплыли эти слова?
Я не знаю, но то, что я должна сделать, было ясно.
— Похоже, ты что-то не то съела? Ну и что с того? И я же просил говорить громче? Всё еще не слышно!
Нетерпеливый Берт, отодвинув заслонявшую меня Лизу со словами «эй, ты, отойди-ка», вышел вперед.
Когда он оказался прямо передо мной, я медленно взяла твердый хлеб, который он сжимал.
Берт довольно ухмыльнулся, решив, что я подчинилась.
— Вот, давно бы так.
В тот момент, когда в голове снова прозвучали эти бесконечно повторяемые слова.
Я, всё это время сидевшая сжавшись, резко поднялась.
Точнее... выпрямила верхнюю часть тела!
Бах!
Моя макушка, словно только этого и ждала, с силой врезалась в подбородок Берта.
— Ай!
Берт с громким стоном плюхнулся на пол.
У меня самой макушка заныла, так что Берту, должно быть, досталось еще сильнее.
— К-какая-то ничтожная тварь смеет!..
Да, вот эти слова я и ждала.
Раз уж после такого удара он всё еще не закрывает свой грязный рот, то и совесть меня больше не мучила.
Я подошла к Берту. На его лице отразилось замешательство.
— Ты чего подходишь... а это еще что за хлеб?
Благодаря Берту я кое-что поняла.
Твердый хлеб — он больно бьет.
Очень больно.
Шлеп!
Я с размаху ударила Берта тем самым хлебом.
— Ай!
Не останавливаясь, со всей силы.
— Ай-яй-яй!
Берт начал вопить так, что, казалось, герцогство содрогнется.