Из стали в солому

Десять лет в деревне «Тихий Омут» не пролетели как сон. Они тянулись как бесконечная борозда, которую Данте каждый день прокладывал плугом в неподатливой, каменистой почве.

В первый год он чуть не сошел с ума. Человек, привыкший решать проблемы взмахом меча, оказался беспомощен перед детскими коликами и протекающей крышей. Его руки, знавшие лишь эфес, теперь были покрыты мозолями от топора и земли. Он учился печь хлеб, стирать пеленки в ледяной реке и — что было сложнее всего — не вздрагивать от каждого шороха в лесу, ожидая нападения монстров.

Меч был запрятан под половицу в первый же день. Данте поклялся, что девочки никогда не увидят в его руках инструмент смерти. Для них он был просто «папа Данте» — большой, немного угрюмый мужчина, который всегда пахнет дымом, сушеной травой и свежим молоком.

Взгляд из колыбели

Лидия и Аливия росли разными, как день и ночь, но в одном они были едины — их мир вращался вокруг этого высокого человека с грубыми ладонями.

Для пятилетней Аливии отец был незыблемой скалой. Когда она видела, как он с легкостью поднимает мешки с зерном, которые не под силу двоим крепким мужикам, в её глазах вспыхивал восторг. Для неё он был всесильным существом, богом их маленького дома.

Лидия же была тише. Она часто наблюдала за ним, когда он думал, что его никто не видит. Она замечала, как иногда, глядя на закат, папа неосознанно сжимает правый кулак, словно ища там что-то, чего больше нет. В её детской голове не укладывалось, откуда у простого фермера такая тишина в глазах — холодная и глубокая, как колодезная вода.

— Папа, а почему у тебя шрамы на спине? — спросила однажды семилетняя Лидия, когда Данте колол дрова с голым торсом. Данте замер. Топор на мгновение дрогнул. — Терновник в лесу густой, Лидди, — ответил он, не оборачиваясь. — Идите обедать.

Первые тени (10 лет спустя)

К десяти годам беззаботное детство начало давать трещину. В девочках начала просыпаться кровь — та самая сила, которую Данте так отчаянно пытался в них похоронить.

Аливия начала бегать быстрее любого мальчика в деревне, а Лидия могла часами смотреть на свечу, и пламя послушно склонялось в её сторону. Но вместе с силой пришло и что-то другое. Неосознанное, тягучее чувство, которое они сами не могли объяснить.

Вечерами, когда в доме становилось прохладно, они по привычке забирались на широкую кровать отца. Раньше это было естественно — теплое убежище, где папа защитит от грозы. Но теперь...

— Аливия, подвинься, ты мне в бок толкаешь, — прошептала десятилетняя Лидия, чувствуя, как её щека касается плеча Данте. — Сама подвинься... — буркнула сестра.

Они обе замолчали. Данте спал глубоко, его ровное дыхание согревало воздух. Но Лидия вдруг почувствовала, как её лицо заливает непонятный жар. Запах его кожи — терпкий, лишенный деревенской неряшливости — вдруг показался ей слишком... резким. Ей захотелось прижаться крепче и одновременно — убежать в другую комнату, спрятаться под одеялом и никогда больше не смотреть ему в глаза.

Она взглянула на сестру. Аливия тоже не спала. Она смотрела на спящего отца широкими, растерянными глазами. В ту ночь они впервые почувствовали: он — их отец, их защитник, их всё... Но в то же время он был мужчиной. Чужим, сильным и пугающе притягательным существом, чья природа конфликтовала с их детским восприятием.

Данте во сне переложил руку, накрывая их обеих своей ладонью. Девочки замерли, боясь пошевелиться. В их сердцах поселился дискомфорт, который они будут скрывать друг от друга годами.

«Он мой папа. Просто папа», — твердила себе Лидия, закрывая глаза. Но её пальцы невольно сжали его руку