Эмили Кински

Декабрьское утро встретило жителей столицы королевства Кога́р, города Та́рмерд, первым снегом. Лёгкие хлопья падали словно из рук невидимого декоратора: крыши покрывались серебристой пылью, грунт старых улиц смягчал гул колес, и даже дым из труб казался более мягким, плавно разбиваясь о холодный воздух. Люди выходили на пороги, замирали, улыбаясь; дети топтались в сугробах, торговцы поправляли на прилавках маркизы, городские коты удивлённо стряхивали с шёрстки пушинки. Редкие для этих мест снег и мороз превращали город в краткий, театральный спектакль — как будто небеса одолжили декорации на пару часов и скоро заберут их обратно.

Но для кого‑то вся эта картина была не праздником, а источником тоски. Арефрина Рут стояла у окна своей комнаты и смотрела на уличную суету сквозь прозрачную преграду: всё было видно, но прикоснуться нельзя. Её прежняя уверенность, та лёгкая грация, с которой она ходила по поместью, сегодня покинула её дом как гость, не задержавшийся на чай. Взгляд не находил опоры. В груди — холод, который не снять ни шарфом, ни тёплой шалью.

В голове крутились репетиции разговоров, модели улыбок и ответы на вопросы, которые ещё не были заданы. Зеркало, к которому подошла Арефрина, отражало леди, чья улыбка была вылеплена из уже привычных ей манер — но глаза в отражении смотрели всё тем же чужим взглядом. 

Поездка к герцогине Эмили Кински висела над ней, как предвестие шторма — одновременно тревожное и обещающее нечто невероятное. В голове мелькали обрывки прошлого: недосказанные слова и лица, к которым она не знала, что чувствовать. Эмили была для неё больше, чем просто светский контакт — их связь была хрупкой нитью доверия и взаимопонимания «там», и её Арефрина боялась порвать неосторожным словом или неверным жестом, но вдруг «здесь» не так? Каждое падение снежинки казалось маленьким напоминанием о бренности, о том, как легко рассыпается красивое, оставляя лишь мокрые разводы на земле. Этот страх заставлял её тщательно взвешивать в голове каждое слово и движение, боясь разрушить то, что ей дорого.

Внезапно в этой глухой тишине послышался стук в дверь:

— Миледи, мы можем войти? — Это была Лили и ещё несколько служанок, которые вошли, дабы помочь Рине собраться к выезду. 

— Да, прошу, — ответила Арефрина, всматриваясь в свои тёмные локоны.

Пока прислуга наводила марафет, леди периодически спрашивала у Лили что-то о мадам Кински. Начала она издалека: что любит, что нет, какие фасоны платьев предпочитает и так далее, но чем ближе становилось время отъезда, тем мрачнее становились вопросы. 

— А мадам Кински… — очень неуверенно снова заговорила Арефрина, — она ведь не плохой человек? 

— Миледи, вы зря беспокоитесь, герцогиня в вас души не чает. Как только вы с мадам Рут приедете, она вас вновь обнимет, расцелует и напоит самым вкусным в королевстве чаем!

Эти слова сильно рассмешили Арефрину и тем самым немного успокоили. Однако такой страх, как страх неизвестности так легко не перебороть. 

— Всё готово, госпожа! — вскрикнула Лили, смотря на плод своих трудов. Арефрина была одета в невероятно красивое платье: плотный корсет с чёткой шнуровкой подчёркивал узкую талию, а широкое закруглённое декольте с двойной кружевной рюшей и маленьким камнем в центре обрамляло плечи; локтевые рукава, отделанные кружевом и атласными ленточками, мягко драпировались на руках; объёмная кринолинная юбка из розовой шёлковой тафты с тёмно‑синими цветочными вставками и множеством подъюбников поднималась куполом, рассыпая при каждом шаге кружевные оборки и тихий шорох. Тонкие перчатки до локтя, собранная причёска и золотые украшения дополняли образ.

Встретившись в главном холле и обменявшись тёплыми приветствиями, мать и дочь направились к ожидавшему их экипажу. 

Дорога была долгой, около двух часов в пути. Всё вокруг было белым, красивым и сверкающим, как в сказке. Однако эта сказка с каждой минутой всё больше угнетала Рину. Она сомневалась в своих действиях, мыслях и во всём, что происходило в её жизни за последние месяцы. 

'Возможно, на самом деле я не из того мира, о котором думаю. Может быть, всё, что происходит сейчас, — лишь мой ночной кошмар, который закончится, как только я выйду из кареты. А может быть, я просто сошла с ума и живу в нормальном мире без всего этого, но вижу эту картинку лишь потому, что больна. Как же меня всё это достало! Я больше не могу терпеть. Я ничего не понимаю, ничего не знаю. Всё очень сумбурно и непонятно. Каждый день происходит что-то новое и абсолютно необъяснимое, и я не знаю, как мне с этим жить…’ — с каждой новой мыслью ей становилось всё тяжелее и тяжелее, в какой-то момент она так устала, что заснула. 

— Мы прибыли, — раздался мягкий мужской голос, и Рина мгновенно проснулась. В окне кареты показался кучер Ханс — в потёртом меховом волане и светлой льняной рубашке. Его тёмные локоны выбивались из-под шапки, в руках таилась усталость долгого пути.

Сначала, ещё месяц назад, Арефрина не связала этот образ с прошлым — но спустя время воспоминания «отсюда» всплыли в памяти. Ханс был ей знаком и «там», и «здесь» — не как возница, а как человек, с которым её связывала простая, но прочная нить дружбы и товарищества.

Сейчас, стоя перед ней, он держался спокойно, движения были точны, взгляд — внимателен, ощущения были такие, будто стоишь с настоящим мужчиной. За его плечом виднелись длинные заснеженные аллеи поместья Кински, посеревшие под первым зимним снегом крыши и башенки. 

'Уже?’ — пытаясь хоть что-то понять, подумала Рина, посмотрев в окно, в котором увидела невероятной красоты поместье. Даже не поместье, это был целый дворец!

Когда Арефрина и Элен вышли из кареты, первые хлопья снега ещё мерцали на их плащах. По дорожке к поместью уже шли слуги, и на ступенях у вестибюля, словно нарочно выжидая, стояла высокая женщина, которую Арефрина знала очень хорошо. Она была в полутора шагах от них — стройная, с вытянутым, чуть надменным лицом и с изящно тонкими губами на нём; тёмно‑карие глаза сверкали так, будто в них сосредоточили холодный рассудок и неяркое любопытство одновременно. Золотистые локоны свободно обрамляли её лицо, но несколько прядей аккуратно выбивались из причёски, придавая облику некую живость. На ней было длинное тёмно‑зелёное платье, верх которого закрывала шубка из белого меха — контраст, подчёркивающий и статус, и вкус хозяйки. Это была герцогиня Эмили Кински.

Её возраст было трудно точно угадать: в складках вокруг глаз и на запястьях угадывалась сдержанная зрелость, но сама осанка и манера держаться выдавали привычку к власти и вниманию. Однако, несмотря на все то и сопоставив эту реальность с «той», Арефрина поняла, что Эмили сорок лет. 

— Я вас ждала, — голос, когда она заговорила, оказался ровным и мягким, бархатистым от долгой практики — и вместе с тем в нём слышалась стальная струна, способная одним словом закрыть рот любому.

Взгляд Арефрины застыл не от восторга, а от молниеносных считывания и оценки: она отмечала фасон платья, то, как герцогиня держит платок, как мягко ложится свет на скулы. Внутри всё бурлило — память выдавала кадры прошлого, в которых Эмили неизменно оставалась спокойной и непоколебимой; сердце билось чаще, мысли перескакивали одна через другую. Снаружи же Рина держалась так, как учили приличия: на губах — выверенная, чуть сухая улыбка для приёмов и балов, плечи опущены, дыхание ровное. Эмили заметила эту ослабленную нить между внутренним напряжением и внешней маской, но решила не подавать виду, дабы еще больше не смущать юную леди.

Ритуал встречи не растянулся. Эмили слегка склонила голову; Арефрина опустила глаза в вежливом реверансе, Элен кивнула рядом, как полагалось.

— Первый снег всегда внезапен для Тармерда, — произнесла герцогиня, мягко улыбнувшись. Элен улыбнулась в ответ, а Рина на миг смутилась.

***

Они устроились в просторной гостиной, оформленной в нежных голубых тонах; свет из высоких окон мягко ложился на позолоченные карнизы и бархатные драпировки. Кэтти, личная служанка герцогини, подала им ароматный чёрный чай с лепестками роз. Чашки стояли на кружевных салфетках, рядом — серебряные щипцы и маленькие фарфоровые блюдца.

На десерт поставили фарфоровую тарелку с крошечными кармелитками и подборкой восточных сладостей: мягкий, тягучий рахат‑лукум, усыпанный пудрой и рублеными фисташками; пряная, рассыпчатая халва с тонкой нотой кунжута и меда; плотная нуга с хрустящими орехами и золотистыми прожилками карамели. Всё это было не просто «еда аристократов», а редкие деликатесы, привезённые герцогом Кински из недавней поездки заграницу через далёкие порты.

Между Элен и Эмили завязался разговор. Они говорили о моде, о каких-то личностях, театре, искусстве, но не слова о прошлом или о том, чтобы могло интересовать Арефрину. 

— Арефрина так повзрослела, — резко, с чуть заметной искоркой удивления в голосе, начала Кински, потягивая чашку с чаем, — как увидела юную графиню на банкете в честь дня рождения леди Абриз, не узнала. Но после того, как присмотрелась раз, два, когда увидела их с Ричардом танец… То поняла, что передо мной настоящая леди дома Рут. 

Герцогиня произносила эти слова совершенно спокойно, без излишней эмоциональности. Однако в её голосе слышались теплота и нежность, обращённые к Рине. Как будто мать говорила о своей дочери.

— Да… Знаешь, я очень сильно боялась за неё, — призналась Элен, её слова дрогнули и стали мягкими, — ведь нас постиг такой недуг, к счастью, всё обошлось, но так рано идти на банкет, тем более с танцами, множеством глаз и различных личностей… 

— Понимаю, — ответила герцогиня, — но хорошо всё закончилось. Теперь твоя дочь готовит новогодний банкет, который я — да и не только я, но и всё королевство — ожидаю с нетерпением. 

После этих слов Арефрина смутилась, но не подала виду. Она продолжала наслаждаться спокойной обстановкой и вкусным чаем. 

— Рина, точнее леди Рут, — обратилась к ней герцогиня, — я знаю про ваши проблемы с памятью, однако я всё-таки задам этот вопрос… Скажите, вы помните хоть что-нибудь из детства? А если быть точнее из детства, где есть я, Мари, Ричард и герцог? 

В тот момент у Рины перехватило дыхание: в груди что‑то защемило, как если бы кто‑то внезапно нажал на скрытый рычажок. Это чувство не было ни страхом, ни простым дискомфортом — оно было новым, чужим и одновременно странно притягательным. Голова закружилась; в сознании замигали обрывки — словно сна, в котором сцены вырываются одна за другой: где‑то Эмили стояла на террасе и учила её улыбаться, где‑то Мари аккуратно расправляла кудри, а где‑то мелькал маленький белокурый мальчик с широкой доброй улыбкой. Возможно, это был Ричард в те дни, когда у него ещё не было элемента. 

— Я… — Рина пыталась вымолвить хотя бы слово, её губы дрожали, — я правда хочу вспомнить… Но пока что всё очень смутно и сумбурно… Не знаю, насколько это будет нагло с моей стороны, но не могли бы вы помочь мне с этим?

В комнате на миг воцарилась тишина; у камина потрескивал огонь, словно поддерживая паузу. Эмили положила чашку на блюдце с тихим звоном и посмотрела на Рину так, будто взвешивала, сколько правды можно дать сейчас, и как лучше подать её, чтобы не перегрузить и без того шаткое сознание.

— Конечно, милая. Я вам всегда помогу всем, чем смогу, — после некоторого молчания произнесла Эмили, в её голосе звучала та самая забота и понимание, которые Рина чувствовала от своей родной матери. 

— Благодарю, вас, Ваша Светлость, — несмотря на все её ощущения, Рина пыталась не забывать о приличиях.

В течение следующих нескольких часов Эмили и Элен делились воспоминаниями о прошлом Рины, о её детстве. Они рассказали о том, как она, будучи десятилетним ребёнком, сбежала из дома, чтобы увидеть щенка, о котором говорил Ричард. Вспоминали, как, став чуть старше, они с Мари рисовали пейзажи герцогства и показывали свои работы родителям, чтобы те оценили их. Ещё рассказывали, как Рина плела венок из ромашек и одуванчиков, а потом заставляла Ричарда носить его, пока цветы не завянут, в качестве наказания за плохую учёбу. Эти тёплые воспоминания погрузили Арефрину в мир её настоящего детства, которое прошло «там».

'Как удивительно... Я словно никуда и не перемещалась. Я буквально слышу свою историю — почти такую же, да, есть кое-какие отличия, но они настолько незначительны, что всё кажется вполне естественным и привычным.…’

***

Чаепитие закончилось и вот они с матерью уже едут домой, в графство Рут. Завораживающие пейзажи герцогства Кински придавали Арефрине столько желания жить и радоваться каждому моменту, что Рина опять ощутила себя во сне. Эти поля, которые через несколько месяцев будут пестреть разноцветьем, река Махан, покрытая пока что тонким слоем льда, и спящие под снегом километровые виноградники пробирали её до глубины души.

‘Ах, как же красиво… Еще и в свете вечернего солнца… Была б моя воля, я бы и не уезжала от сюда, ’ — всплыло в её голове после восхищения природой, — ‘ Стоп. А главную то информацию я не узнала! Я узнала, как было всё чудесно и прекрасно, но не какую-то важную информацию, благодаря которой я бы могла что-то понять из этого мира! Черт… черт-черт-черт!!! Ну что за дурная голова…’

Немного успокоившись, она отдала себе отчёт: эти сведения вовсе не были пустяком — нитка параллелей тянулась ещё из детства, значит многое можно было объяснить, опираясь на собственные воспоминания. И всё же тревога не отпускала. Два месяца в коме, внезапный обморок, будто переход в другой мир — это не объяснить одним лишь воспоминанием. Возможно, часть умалчивали из‑за жалости, возможно, из‑за собственного незнания, а может, потому что о некоторых вещах и впрямь нельзя было говорить вслух. Ни один из этих вариантов ей не нравился, но, не желая сейчас ворошить раны, она отложила расспросы на потом — ей невыносимо хотелось спать. Холодный ветер и покачивание кареты убаюкивали её теперь не хуже маминых колыбельных.